Жена его поняла с полуслова:
— Я мигом, Леша. — С необыкновенной резвостью достала из холодильника бутылку «Арарата», поставила стограммовую рюмку. — Устал?
— Наливай. Себе тоже, — добавил, давая понять, что не сердится.
Жена просияла. С той же проворностью налила и себе полрюмки, выпила. Ее лицо сразу покраснело, увлажнились глаза.
Голов медленно потягивал коньяк — он знал толк в нем, пил маленькими глотками, стараясь не глядеть на голову жены, утыканную бигуди. Когда-то у нее были прекрасные волосы, каштановые, густые, теперь они поредели, и приходилось прибегать к спасительным завитушкам. Нечто вроде жалости шевельнулось в груди.
Он себе налил еще полрюмки, жене подлил.
— Много, — запротестовала она.
— Пей!.. В малых дозах коньяк — эликсир жизни.
Она деланно засмеялась:
— Ты скажешь.
— Пей!
— Ой, Лешенька…
— Ну!..
Она выпила и поперхнулась. Долго откашливалась, вздрагивая всем телом и выпучив глаза.
— Питух… — сказал насмешливо.
— Ты же заставляешь.
Он смягчился. Его всегда обезоруживала ее покорность.
— Ладно, мамочка, не обращай внимания, я сегодня не в форме. Генерал… А тут еще и Суров, будь он неладен.
— Зачем ты так? Он хороший, Суров.
— От хороших жены не убегают.
— Еще как! — Выпив, она осмелела. — Еще как уезжают! Сдуру, конечно. Потом жалеют. Глупая она, Вера. За Суровым любая с закрытыми глазами на край света…
Голов пить больше не стал, поднялся, засунув руки в карманы, спросил, пряча насмешку:
— Говоришь, любая?
— А то нет?
— И ты?
— А что я?
— Тогда не теряй времени, валяй к Сурову, пока Верка не опомнилась. Давай, давай.
Жена, обычно сносившая все его резкости безропотно, с той покорностью, какая вынуждала его извиняться, с молчаливым удивлением, точно жизнь свела их впервые, заглянула мужу в лицо, поднялась, и горестная улыбка тронула ее еще не старые, строго очерченные губы.
— Годы не те, Алексей. Ушли мои годы не знаю на что. А то бы пошла к Сурову, ей-богу, пошла бы!
— Что с тобой, Фрося?
Убирая со стола, она с тою же не сходящей с уст грустной улыбкой, словно рассуждая с собою вслух, продолжила начатое:
— Другим кажется, что ты меня осчастливил, дом, говорят, полная чаша, денег, известно, хватает, каждый год на курорты…
— На курорт, надо говорить.
— Спасибо, Леша, хоть под старость стал ты меня грамоте учить, бывшую официантку. А то ведь сколько живем — тебе безразлично, как я существую. Выходит, была официанткой в рабочей столовке на Пересыпи, а потом при тебе в той же должности. Ты и привык: Фрося сварит борщ, нажарит котлет, приберет, Фрося постирает — все Фрося…
Сидя на подоконнике у открытого окна, Голов слушал жену, не перебивая, — пускай выговорится. В ее словах было много неприятной для него правды, он хотел быть объективным, но подспудно выпирала обида: чего еще надо ей? Зарплату приносит всю, не пьет, чистоплотен в отношениях с женщинами. Разве виноват, что работа без остатка поглощает все время? Не может же, руководя важным делом, возложить на себя стирку, уборку и еще черт знает какие обязанности. Не сдержался от едкой колкости:
— Складно. Со слезой во взоре.
— Стыдно! — вскрикнула она. — Ты же… — Она уронила чашку, и та со звоном разбилась.
Голов нагнулся за черепками, у него покраснел затылок.
— Скажи на милость, я и не подозревал в тебе столько душевных рефлексий. Уйму лет прожито под одной крышей в неведении, и лишь сегодня, и то волей случайных обстоятельств, просветился. Ну и ну!..
Жена выждала, пока он собрал осколки:
— Думаешь, удивил своим хамством? Давно знаю, что ты меня не уважаешь, одного себя.
Голов сделал протестующий жест рукой:
— Инсинуация! Ложь.
— Не уважаешь, — повторила упрямо. — А я вот уважаю в тебе хорошего командира, с характером. Должность у тебя ответственная, и ты не тряпка, настоящий ты, Алексей. Недаром лучшая часть в округе, и дисциплина строгая, и боевая на высоком уровне.
— Ого! Ты в курсе дела.
— А ты как же думал! В своих женах недаром командиры боевых подруг видят. А я тебе жена, спутник. — Она тяжело вздохнула, спазматический всхлип сотряс ее всю. — Только не люблю тебя, Алексей, — произнесла через силу. Не за что. Для государственного дела — хорош, для меня хуже чужого.
Она хотела уйти, но он ее удержал:
— Постой, Ефросинья, наговорила семь верст до небес — и ходу. Чего ты хочешь?
— Теперь уже ничего.
— Хочешь поменяться ролями?
— Глупости, — устало сказала она. — Поздно. Спать пора.