— Успеешь. Ответь, чего ты хочешь?
— Раньше хотелось, чтоб ты меня человеком считал, боевой подругой, а годы прошли — привыкла. Вроде как на нелюбимой работе, когда уже поздно квалификацию менять. Она смахнула слезу: — Не нужно об этом. Очень тебя прошу.
До сегодняшнего вечера ему особенно не приходилось задумываться над своим отношением к жене. Знал: временами грубоват, невнимателен, подчас незаслуженно обижает. Но всегда старался как-то скрасить ей жизнь. «Ах ты, незадача какая, — подумал с досадой, — откуда она взяла, что я неуважителен к ней? В санаторий — вместе, случается, в гости — с нею, в академии учился она со мной в Москве…»
— Слушай, Фаина…
Из глаз ее брызнули слезы — Фаиной называл в первый год жизни, считая ее собственное имя слишком простым. Теперь вспомнил.
— Помолчи, Алексей… Фаину ты придумал… А я была Фросей и останусь ею… — Она ушла в спальню.
Голов снова уселся на подоконник, курил. Потом прошел в спальню. Жена еще не спала. На тумбочке горел ночник, как всегда, была приготовлена аккуратная стопка газет, которые Голов читал перед сном в постели. Все — как прежде. Внешне не произошло изменений в строгом и педантично хранимом укладе их жизни. Но что-то надломилось, в безмятежную жизнь безжалостно вторглось новое, и Голова одолели угрызения совести. Он присел к жене на кровать.
— У нас есть свободные деньги? — спросил он.
— Рублей сто пятьдесят, — ответила без запинки.
— Маловато. Это должно стоить дороже.
Ей подумалось, что он хочет как-то загладить свою вину дорогим подарком.
— У меня все есть, — сказала невпопад.
— На этот раз ты ошиблась, — ответил мягко. — Подарок имеет другое назначение. Будь добра, узнай, сколько стоит хороший современный магнитофон. И, пожалуйста, приобрети его, ну, что-нибудь в пределах двух — двух с половиною сотен ассигнуй. К концу следующей недели.
— Обождал бы до зарплаты. — Она умышленно не спросила, кому дарит магнитофон.
— Нельзя. — Он погладил ее обнаженную руку.
Поднялся, взял с тумбочки листок бумаги и карандаш, написал несколько слов:
— Закажи граверу.
Придвинув к себе ночник, прочитала написанное, удивилась:
— За что это ты ему?
— Просто так не дам, знаешь ведь.
— Это какой же Шерстнев, что машину разбил?
— Именно.
Ждал, станет расспрашивать, проявит чисто женское любопытство. Поинтересуется, с какой стати он тратит деньги на солдата, свои личные и к тому же немалые.
Она сложила листок, перегнув вдвое, спрятала в ящик тумбочки.
— Хорошо, закажу. Сделаю, как ты хочешь.
Поморщившись, он сдержал себя:
— Не я хочу. Солдат мне спас жизнь.
— Лешенька! — Жена встревоженно поднялась: — Почему ты молчал? — С заботливостью, которая всегда его покоряла, она принялась хлопотать, приговаривая: — Как это я, дурища… Нашла время… Ну вот, ну… что же ты!..
— Уймись ради бога, — ответил со смехом.
Они долго лежали без сна, рядышком, как в молодости, оба взволнованные. В соседней комнате тикали часы. На кухне капала вода из неисправного крана. Голов виновато подумал, что даже это не мог взять на себя — долго ли водопроводчика вызвать? И еще подумал, что пора разгрузить жену от многих забот по дому, которые может выполнить сам.
26
Суров с Людой шли по тому самому косогору, у подножия которого месяц с лишним назад он переносил ее на руках через поток. Люда увлеченно рассказывала о чудо-птице коростеле, который каждую осень пешком отправляется из белорусских лесов на зимовку в Италию, лишь изредка подлетывая у водных преград.
— Легко сказать: пешком! — с жаром говорила Люда. — Попробуйте себе представить: пичуга идет через всю Европу. Колоссально!
Суров нес ее туфли и сумочку, завернутые в газету. Больше месяца Люда за ними не приходила, а сегодня, собираясь в дорогу на юг, он обнаружил их и решил отнести хозяйке. Горячность девушки его забавляла.
— Неужели в такую даль — на своих двоих?
— Как не стыдно, Юрий Васильевич! Я хоть не фенолог, но сии сведения мною почерпнуты из абсолютно достоверных источников.
— Розыгрыш.
— Ну, знаете!.. Не быть компетентным…
— Постойте, Людочка, — Суров прервал ее, — трудно поверить, чтобы какой-то зачуханный дергач… Да что говорить попусту! Не верю.
В негодовании Люда остановилась:
— Почему зачуханный?.. Отличная птица, великий путешественник, и вы так грубо! Стыдно пограничнику не знать лес и его обитателей. Чудовищно! Я была о вас лучшего мнения, Юрий Васильевич.