Не переставая ее поддразнивать, Суров, деланно хмуря брови, сказал:
— Нашли из-за кого хулить! Осмелюсь доложить вам, товарищ начальник Дубовой рощи, что ваш дергач, в сравнении с другими пернатыми, — несчастный и жалкий космополит. Зимородок — птица, снегирь — птица, синица — просто царица, а дятел и вовсе молодец — они родину не покидают. Как можно бросать такую красотищу! Просто ненавижу всяких дергачей.
Люда изумленно взглянула на Сурова и неожиданно рассмеялась:
— Ну вас, я, глупая, принимаю все всерьез и завожусь, а вы разыгрываете. Нашла кому читать лекцию!..
— Было очень интересно, честное слово.
— Ладно, пускай по-вашему.
Лес полыхал яркими красками осени, стоял в неподвижной задумчивости, печально красивый, с желтизною, как проседь, светлевшей в багрянце. С берез и кленов тихо стекала листва, лес полнился звуками — будто издалека плыл колокольный звон.
Люда, умолкнув, шла притихшая, чуточку жмуря глаза от солнца. Оно светило сквозь поредевшую листву, высветливая зеленые островки еще не усохшей травы, озоровало в брусничнике, разбросанном там и сям рубиново-красными брызгами.
— Хорошо здесь! — сказала шепотом, словно от громкого возгласа могла исчезнуть вся эта красота. — Век бы не уезжала. А вы, Юрий Васильевич? Вам здесь нравится?
— Нравится, — ответил тоже вполголоса.
— Ах, какой вы, право, невозможный! Вас серьезно спрашивают.
— А я серьезно отвечаю, Людочка: нра-вит-ся. — У него чуть не сорвалось с языка, что кое-кому здесь не понравилось, не по душе пришлась глушь. Сдержался.
С высоты, из-за облетевших верхушек берез, несся печальный клекот.
Отлет птиц всегда отзывается в сердце печалью. Стояли, провожая взглядом птичьи косяки. Прощальный крик плыл над лесным безмолвием, медленно удаляясь.
— Кончилась моя вольница, — со вздохом сказала Люда. — На днях уеду в Минск и на всю зиму засяду писать. — Отняла у Сурова сверток. — Спасибо за хлопоты, Юрий Васильевич. Дальше не пойду, да и вам пора. — Краснея, достала из кармашка жакета клочок сложенной вдвое бумаги: — Будете в Минске, заходите по этому адресу, если, конечно, появится такое желание.
Он взял адрес, спрятал в карман гимнастерки.
— Буду через три дня.
— Правда? — Ее серые глаза вспыхнули, будто зажглись. — Или снова разыгрываете?
— Нет смысла, Людочка. Еду на юг, а в Минске сажусь в самолет. Ровно через три дня.
Люда не могла скрыть радости:
— Ой, как хорошо! И я через три. Вы каким?
— Каким придется, — ответил, помедлив. — Пожалуй, утренним. — Люда стояла близко возле него, он легонько ее отстранил, разглядывая в упор. Слушайте, Люда, а вам известно, что у меня есть семья?
Краска стыда бросилась ей в лицо, голос дрожал от обиды.
— Мне известно, что вы живете один. Почему вы меня об этом спросили, Юрий Васильевич?
— Просто так.
— Показалось, что я посягаю на вашу свободу?
— Бог в помощь, Людочка. — Суров усмехнулся. — В университете по логике вы, очевидно, отхватывали одни пятерки. Такая тонкая проницательность. Мессинг бы позавидовал.
У Люды дрогнули губы, через силу выдавила из себя несколько слов:
— Извините… Вы в такой форме спросили, что я невольно подумала…
— …плохое.
— К сожалению, не научилась читать мысли на расстоянии. И по логике получала не самые блестящие отметки. — Люда быстро оправилась от смущения, тряхнула льняными до плеч волосами: — Давайте прощаться. — Протянула ему руку.
Ладошка у нее была маленькой, крепкой. Не отпуская, спросил:
— Приглашение остается в силе?
— Разве было похоже, что я шучу?
— Не спешите, давайте посидим. Сегодня воскресный день и погодка — как по заказу, успеете упаковать своих жуков. — Он потянул ее за руку, усадил напротив себя прямо в траву.
Люда доверчиво села. В воздухе плавали белесые нити паутины, в неотцветшем вереске гудели шмели, было непохоже на осень, просто не верилось, что на исходе сентябрь.
— Как не хочется уезжать, — промолвила Люда.
— Оставайтесь. И работайте на здоровье, хоть всю зиму, а мало будет, весну прихватите. Ну, а вслед за весной, всеобще известно, наступает лето. Трудитесь на благо родной природы. Оставайтесь хоть навсегда.
Она изучающе-пытливо посмотрела на него.
— Сейчас не могу. В Минске мне надо пробыть по меньшей мере год… Да, года хватит. — Задумалась, сорвала травинку и намотала колечком на палец. После защиты я наверняка вернусь сюда, насовсем, как старожил, на правах научного сотрудника в заповедник.
— Вы? Сюда?