Два дня после этого с капитаном играли в жмурки — молчали, делая вид, что ничего особого не случилось. Был, мол, капитан по служебным делам в городе, естественно, зашел проведать родителей своего солдата, передать от него привет, ему привезти весточку, как положено, дескать, так надо.
Первым не выдержал Игорь:
— Разрешите обратиться, товарищ капитан?
— Обращайтесь, товарищ Шерстнев. Слушаю вас.
— Письмо… ну от матери…
— Не имею привычки чужие письма читать.
— Вы ей там наговорили обо мне.
— Допустим…
— А ведь я самый плохой у вас.
— Авансом, товарищ Шерстнев, наговорил. На будущее… И мать вашу не хотелось огорчать — больна. Вы ж ее не баловали примерным поведением и отличной учебой. А у нее, как и у каждого человека, острая потребность хоть в малых радостях. Вы меня поняли?
— Новый метод воспитания?
Капитан промолчал. Свел в одну линию брови над переносицей:
— Кру-гом! Шагом марш.
Воспитательный приемчик применил капитан. Новенький. Не самый блестящий из ста возможных, а все же с прошлой недели что-то перевернулось в подкорковой части черепка…
В тумане едва не угодил прямо в канаву. Осторожно перешел через кладку, воткнул вилку телефонной трубки в потайную розетку линии связи.
Сердитый голос дежурного резанул по уху:
— Шерстнев, ты?
— Я. Здорово, земеля.
— …Шерстнев, отвечай!..
— Здорово, Сурский.
— Алло… Шерстнев?
— Ну я… Времени сколько?.. Который час?
— Где ты ходишь? Вызываю, вызываю.
— Службу несу. Не знаешь, что ли?
— Проверь тринадцатый быстро! Тринадцатый проверяй… Сигнальный сработал. Понял? Погоди, товарищ старшина хочет…
— Не понял.
— Сейчас товарищ старшина тебе популярно объяснит.
— Чего там старшина! Я проверил тринадцатый. Слышишь, Сурский, я только что с тринадцатого. Нашел там какую-то чертовщину… сам черт без полбутылки…
В трубке загремел бас старшины:
— Гадский бог, што там у вас на тринадцатом, докладывайте. И без хвокусов. Што видели, докладывайте.
— На Кабаньих след, товарищ старшина. «В елочку». Один, к нам в тыл.
— Размер?
— Не мерил.
— Вас, гадский бог, на службу послали или еще куда? Сей момент вертайся назад, на след становись… Проверь все в точности.
— Сейчас возвращаюсь, тут минута ходу.
— Зубами цепляйся!.. Зубами! Покудова не догонишь. Понял?.. Сам к тебе выскочу на подмогу. Только не подведи, Шерстнев! Не дай ему на шоссейку выбраться.
Черт знает что! Он всегда относился к старшине — ну, так себе, не всерьез: блажит старик, пускай себе блажит. А тут вдруг горло перехватило:
— Я мигом, товарищ старшина. Все понял.
Он бежал на своих длинных ногах, во тьме спотыкался и опять бежал, влекомый вперед сознанием вины, и думал теперь об одном: догнать! И еще подумал, что нарушитель прошел на его участке, где он, Игорь Шерстнев, четыре часа подряд нес службу дозора.
После нескольких сотен метров пути с него валил пар, вымокла гимнастерка, а в правый сапог словно набралось песку — жгло пятку, видать, натер подвернувшейся портянкой. На Мокром лугу едва не сорвался в канаву, наполненную до краев болотной водой. Осушительных канав было несколько, он безошибочно находил в темноте переходы — осклизлые от тумана жердевые кладки, одним махом брал их, как конь на скачках. И все же на последней растянулся во всю длину, плашмя. Тут же вскочил: ему послышался шорох раздвигаемых камышей где-то близко, может, в нескольких десятках шагов.
«Кабаны», — подумал он и на всякий случай прижал к боку приклад автомата. Он сделал это неосторожно: звякнул следовой фонарь, ударившись о приклад, и тотчас, вспугнутое металлическим звуком, неподалеку, на Кабаньих тропах, с рохканьем промчалось стадо диких свиней.
Шерстнев прислушивался к шуму и по нему угадывал, куда направились звери. В Дубовую рощу, кормиться, значит, утро недалеко. Не пришло почему-то в голову, что, вспугнутые шумом тревоги, звери просто бросились наутек, покинув лежку.
Небо заволокло темными тучами, и лишь над станцией горели электрические огни. Оттуда слабо слышался размеренный гул — подходил или отправлялся со станции поезд.