— А ты чего хотел? — Она села.
— Мужества и простоты. А ты пишешь непонятно, болезненно.
— Давай оставим это, — сразу нахмурившись, сказала Вера. — Так было хорошо, а ты впрямь взял да разрушил. — Она тяжело вздохнула, посмотрела на него долгим взглядом, притянула к себе сопротивляющегося ее ласкам сына. Мне страшно недостает каких-то простых вещей, зависящих от тебя… Чтобы за обеденным столом склонялось не две, а три головы; недостает твоего взгляда, оторванного от казенных бумаг, твоей руки на моем теле… Это — мой хлеб. И я его лишена. Не хочу никого учить. Лишь жить тобой, Мишкой, любимой работой. Больше — ничего!
Выговорившись, опять растянулась на песке, сразу как бы отдалившись и став чужой. Он буквально почувствовал это отчуждение, внезапное и неприятное, как ведро студеной воды на разгоряченное тело. Но лишь горько усмехнулся, сказав:
— А ты лишаешь меня моего хлеба.
Восстанавливая в памяти тот день, Суров незаметно одолел путь. На хозяйственном дворе стояла крытая брезентом грузовая машина, от спортплощадки слышались веселые выкрики и удары мяча: приехали поселковые с шефским концертом.
Суров вошел на кухню. Горела плита, пахло борщом и рыбой. Из кладовки в полуоткрытую дверь был слышен бас Холода:
— Чого б тут сидел… Ни в увольнение не попросишься, ни тебе потанцювать. Ты што, Бутенко, у старики записався чи, может, пенсию ждешь, як некоторые? Га?
— Ужин, товарищ старшина…
— Что ты мне про ужин. Готовый твой ужин. Концерт скоро, а там и танцы. Дивчат понаехало!..
Бутенко долго не отзывался, и неожиданно Суров услышал такое, что поразился.
— Некрасивый я… на что сдался девчатам, товарищ старшина…
— Чего-чего?
— Им такой не нужный.
— Кто сказал, плюй на того. Брехня! Человек всегда красивый, если он человек. А ты же славный хлоп-чина, Алексей. — И вдруг загремел басом, как на строевом плацу: — А ну марш мне одеваться! И щоб я таких слов не чув больше. Ач выдумал — некрасивый!..
«Нет, Колоскову не заменить Холода», — невесело подумалось Сурову.
27
От путевки Суров наотрез отказался — она была ему ни к чему. Юг встретил по-летнему знойным днем, пыльной зеленью старых каштанов, обилием фруктов и овощей. Прямо на улицах, похожие на диких поросят, высились за дощатыми загородками горы полосатых херсонских арбузов, носились свирепые осы. По городу гулял ветер, пахло морем и яблоками — они тоже лежали навалом, — их покупали сразу помногу.
Пробираясь от вокзала к трамваю, Суров шел, как сквозь разомкнутый строй, меж двух рядов цветочниц, и от обилия ярких южных красок у него рябило в глазах. Обрызганные водой цветы выглядели только что срезанными, блестели — как от росы, и в каплях сверкало солнце. Его оглушил разнобой выкриков:
— Молодой человек, возьмите.
— Смотрите, какая прелесть!
Отовсюду к Сурову тянулись руки с флоксами, кроваво-красными розами, нежно-белыми астрами и пучками гвоздик.
— Купите, отдаю по дешевке.
— Что вы, бабоньки, он же к нам на заработки приехал, вы же видите!
— Ах, как жаль: бледный, бедный.
Вслед Сурову неслись шуточки, выкрики, не очень колкие, но и не ласковые, не знай он южан, припустил бы от цветочниц бегом или стал огрызаться. Но он, чтобы от них отвязаться, купил букетик гвоздик, и этого оказалось достаточно.
С вокзала до улицы, на которой жила сейчас Вера, было рукой подать, но Суров сразу к ней не поехал, сел на трамвай и отправился к морю — он все еще не был внутренне подготовлен к встрече с родными.
Море лежало внизу выпуклое, безбрежно раздольное. Близ берега прошел прогулочный пароход, огласив воздух резкими звуками какого-то танго, нелепо звучавшего в редкостной красоте окружающего. По горизонту густо чернели лодки, и Суров представил себе флотилию любителей-рыбаков, тишину и взлетающие — то вверх, то вниз — «самодуры» с нанизанными на них крючками, прикрытыми яркими перышками.
По ноздреватым, стертым ступеням сбежал вниз. Пляж, как летом, был устлан купальщиками. С трудом нашел свободное место под выступом ракушечника, нависшим над узкой полосой каменистого пляжа. Суров бегло взглянул на старика с загорелой до черноты лысиной и седыми усами, лежавшего кверху лицом, разделся и бросился в воду.
Купался долго, до озноба. Вода была обжигающе холодной — осенняя. Когда вышел на берег, зуб на зуб не попадал, тело покрылось гусиной кожей.
Старик сосед встретил рассерженно:
— Я, молодой человек, к вам за сторожа нанимался, или что? Хорошенькое дело, бросил одежду и пошел себе. Безобразие! Где вас воспитывают?..