Молодой человек принялся надевать галстук. Вера, загоревшая дочерна и пополневшая, испуганно посмотрела на Юрия, и было заметно, что не знает, то ли броситься мужу на шею, то ли просто руку подать. Она была в легком цветастом сарафане с глубоким вырезом на груди.
Мишка ринулся к отцу, повис на нем:
— Папка!.. Папочка!..
Суров прижал к себе сына, а тот, целуя куда попало, счастливо твердил одно слово:
— Па-а-почка!.. Папочка!..
У Константина Петровича дрожали руки.
— Видишь… я говорил, — бормотал он, неведомо кому адресуя слова. Предупреждал, да-с.
— Успокойся, папа. Тебе нельзя волноваться.
— Да, разумеется, мне нельзя…
Вера пришла в себя, расцеловалась с Юрием, взяла у него цветы и поставила в вазу, к букету астр.
— Гвоздики!.. Как мило с твоей стороны, Юрочка. Мои любимые. Ты угадал.
В ее словах он почуял фальшивинку и сказал грубовато:
— На вокзале всучили.
Вера пропустила мимо ушей его бестактную фразу и, будто опомнившись, представила молодого человека:
— Мой однокашник по художественному, Валерий. Знакомься, Юра. — И поспешила добавить: — Валерий помог мне устроиться на работу, я писала тебе.
Оба холодно поклонились. Суров мимоходом отметил, что Валерий хоть и смущен, но чувствует себя здесь по-домашнему. И странно, не ощутил ревности, хотя Вера еще была его женой.
Мишка не отходил ни на шаг, весь лучился.
— Ты насовсем, папка? Правда, насовсем?
— Пока не надоем, сынуля. Пока на месяц. А дальше посмотрим… как ты себя будешь вести.
— Больше не дали? — спросила Вера, и Сурову почудилось, что жена с облегчением вздохнула.
— Я же сказал.
— Может, еще скажешь, что уже ужинал? — спросила Вера с иронией. — Мы как раз собирались за стол.
— Что ты! Оголодал как волк.
Вера будто повеселела:
— Тогда прошу всех к столу.
Суров открыл шампанское, разлил в бокалы.
— И мне, — потребовал Мишка.
Ему налили самую малость.
— За здоровье хозяйки. — Первый тост произнес Валерий.
Константин Петрович воспротивился:
— Сначала за гостя, за тебя, Юрочка! С приездом!
— Благодарю, Константин Петрович.
Валерий вспыхнул, оставил фужер, слегка пригубив. Вера выпила до дна, с незнакомой Сурову лихостью.
Ужинали в той самой комнате, где висел портрет деда. Беседовали о всяких пустяках. Вера расспрашивала о Холодах, интересовалась заставой, спросила, не привез ли он оставшиеся этюды, сказав, что хочет продолжить работу над полотном о границе, которое начала на заставе, а узнав, что не привез, тут же забыла о них.
Потом они мило шутили. Валерий рассказал какой-то смешной анекдот с кораблекрушением и людоедами. Все дружно и громко смеялись, но то неприятное, что возникло между ними вначале, продолжало стоять незримой преградой, и ни один из сидящих за чайным столом не знал, как преодолеть его или вовсе разрушить.
Суров делал вид, будто наслаждается домашним вишневым вареньем, усердно черпал его из блюдца и смаковал, не ощущая вкуса и запаха.
Вера комкала салфетку и с какой-то чужой, отсутствующей и незнакомой улыбкой на ярких губах украдкой смотрела на Сурова, словно выискивая на его лице что-то такое, чего раньше не знала.
Константин Петрович напомнил, что внуку пришло время ложиться, но Мишка заартачился, сказал, что пока папа не ляжет, он тоже не отправится спать.
— Можно, папочка?
— Поздно, Мишук. Я еще хочу погулять.
— Возьми с собой, ну, папа!
— Не упрямься, сын.
— Ну, папулечка!..
Он говорил «папа», «папочка», и у Сурова от этих часто повторяемых слов вздрагивало сердце и губы твердели. Чтобы не огорчать мальчика, пообещал назавтра прогулку к морю.
— И маму возьмем?
— Без мамы нельзя тебе. Обязательно с нею.
Помимо воли ответ прозвучал довольно двусмысленно, но мальчик отправился спать, а с ним вместе ушел Константин Петрович.
— Ты в самом деле хочешь гулять? — Вера сделала шаг к нему.
— Да, пройдусь, голова побаливает.
Оба они понимали, что насчет головы он соврал, но ни Суров, ни Вера не стали выяснять правду и отношения.
Суров лишь взглянул на Валерия и, ничего не сказав, вышел из дома.
Шел и думал, что не обманулся в предчувствиях: Вера — отрезанный ломоть, и это, сдавалось ему, стало ясным сейчас со всей очевидностью. Что ж, нет худа без добра, скрытое стало явным, теперь хотя бы не станешь теряться в догадках. Он и мысли не допускал, что в нем говорит обыкновенная ревность, протестует мужская гордость и даже себе он не хочет в этом признаться.