Суров отложил в сторону недоеденный кусок, посмотрел на нее.
— Странные рассуждения… Переменим пластинку. Все же у меня отпуск, и видимся впервые после долгой разлуки.
— Черт с ним, с пирогом, — рассмеялась Вера. — Что это я в самом деле! Ты согрелся? — спросила участливо и хотела набросить ему на плечи свою теплую кофту.
Он перехватил Верины руки, притянул ее к себе и с головой накрыл тою же кофтой.
— Домашний арест, — пошутил.
При желании она бы могла подняться, но, вероятно, ей было хорошо.
— Задушишь, — сказала глухо.
Снял с ее лица кофту и поцеловал в губы.
— Как не стыдно, — закричал Мишка. — Как не стыдно!
Вера поднялась, поправила волосы.
— Марш заниматься, лентяй.
Усадила сына за букварь, приказав читать вслух. Суров посмотрел на нее с удивлением.
— Он у нас уже ученик. — Вера поняла взгляд мужа. — Во вторую смену ходит. И я попросилась во вторую, у себя на работе.
Море по-прежнему волновалось, исчезла темная дымка, и грело солнце. Пляж заполнялся людьми. Суров и Вера разделись, подставили спины под солнечные лучи. Верино тело отливало бронзой, рядом с нею Суров проигрывал.
— О, мой бледнолицый северный брат! — дурашливо воскликнула Вера, хлопнув его по белой спине.
Суров положил ей руку на плечи. Вера молча смотрела ему в глаза, не снимая с плеч его руки, повернула к нему голову, наклонив ее низко-низко, что-то шепнула, что он не расслышал.
— Что ты сказала?
— Я тебя люблю, Суров, — сказала она. — И ты большой, бо-ольшой чудак, мой капитан. Нашел к кому ревновать, к Валерке! Он же мизинчика твоего не стоит, Суров. Посмотри мне в глаза, чего ты их прячешь?
Он посмотрел на нее со смущением и удивленно, словно открыл в ней неведомые раньше черты.
— С чего ты взяла, что прячу? У меня совесть перед тобой чиста.
— Хочешь сказать, что у меня не чиста? Ошибаешься, Юра. Если так думаешь, то ты последний болван. — Она горячечно зашептала: — Дурачок, мне, кроме тебя, никто не нужен, никто на всем белом свете. Валерке скажу, чтоб ноги его больше не было в нашем доме. Он просто хороший парень… Почему ты такой, Юрочка?.. Смотри, как люди живут здесь!.. А мы разве с тобой жили?
Суров хотел оборвать весь этот разговор, но она тесно прижалась к нему плечом.
За время разлуки что-то в Вере переменилось, и он не мог уловить — что. То ли стала женственнее, то ли немного кокетничала, искусно скрывая наигранность. Ее ласка ему туманила голову, он, не привыкший к таким откровениям, со всех сил сдерживал чувства и даже тихонько от нее отстранился, но так, чтобы не обидеть.
От Веры не ускользнуло его состояние:
— Не можешь простить мое бегство, да, Юра? И считаешь, что я, выйдя замуж за пограничника, должна нести свой крест до конца, так, Юра?
— Чего ты хочешь, Вера? — Он сел, поджав под себя ноги.
— Жить, а не прозябать в глуши.
— У тебя нет другой темы?
— С любовником можно говорить о всяких милых глупостях, дурачиться и дурачить его. А с мужем, пойми меня, пожалуйста, надо начистоту, откровенно.
— Сию минуту?
— Юра, не своди все к шутке. Это очень серьезно… Серьезнее, чем ты думаешь.
— Тогда тем более здесь не самое удобное место. У меня впереди еще тридцать суток отпуска, не считая времени на дорогу. Наговоримся, выясним отношения. И если ты сочтешь, что наши дороги должны разминуться, — изволь.
— Что? — Вера повернулась к нему, в ее широко раскрытых черных глазах застыло удивление. — Ты меня не любишь, Юра? — спросила шепотом.
— Выдумка.
— Когда любят, я думаю, такими словами не бросаются.
— Тебе кажется, если любишь, надо об этом орать на всех перекрестках, прыгать без парашюта с пятого этажа и по первому зову любимой бросаться очертя голову? Верочка, мы с тобою десять лет вместе. Тебя природа не обделила наблюдательностью — успела меня изучить, знаешь характер, натуру. У него сошлись брови над переносицей.
Вера знала: не к добру, однако не торопилась оборвать неприятный ему разговор.
— Ты считаешься только со своими желаниями, — сказала упрямо.
— С необходимостью.
— Не поправляй меня, знаю, что говорю.
— Я — военный человек и живу не там, где хочет жена, а где прикажут. Если ты этого не можешь понять, то я никогда не сумею тебя убедить в своей правоте.
Замолчал, потому что Мишка подошел к ним, изменившийся в лице, серьезный, с тою же, как у отца, едва заметной складочкой между бровями. Сурову он напомнил полузабытого Мишку-солдатика, жившего делами заставы.
— Ругаются, ругаются… — сказал он, сморщив нос, будто готовый заплакать.