Суров привлек его к себе:
— Ты что, Мишук, не в духе?
— Ты сам не в духе, — парировал Мишка. Обернулся к матери и сказал с укоризной: — Дедушка что говорил? А ну скажи, мама.
Вера вспыхнула до самых ушей, они у нее стали малиновыми:
— Учи уроки.
— Выучил… Дедушка миллион раз говорил, что…
— Миша! Сколько тебя учить, чтобы ты не вмешивался в разговор старших!.. Молчи, паршивец. — Вера шлепнула его по руке.
У Мишки от обиды исказилось лицо.
— Все равно скажу: деда велел ехать всем на границу. Деда, знаешь, как ругает маму… каждый день.
Суров приподнял Мишку со своих колен, поставил на ноги.
— Фискалить стыдно! — сказал строго. — Чтоб я от тебя такого не слышал больше. Никогда.
Солнце стало здорово припекать. Мишка, успокоившись, вскоре уснул. Суров подумал, что сын уснул не ко времени — пора им собираться в обратный путь, а там — в школу. Сказал об этом Вере.
— Пускай поспит полчасика. Успеем.
Почти каждый день они втроем уезжали на пляж. Суров успел загореть дочерна, выглядел отдохнувшим и часто ловил на себе любопытные взгляды купальщиц, влюбленный взор Веры. Ни он, ни Вера к разговору об увольнении больше не возвращались, между ними установился дух понимания. Вера окружала его неназойливой заботой, он старался платить ей внимательной лаской и делал это с удовольствием. Жена радовалась его маленьким подаркам, вроде флакона духов или заварного пирожного со стаканом фруктовой воды. Ровно в полдень Суров провожал семью до остановки трамвая, вечером возвращался с пляжа, занимался с Мишкой или играл с Константином Петровичем в шахматы, неизменно ему проигрывая. Часто все вместе ходили в кино, возвращаясь домой, пили чай с вареньем.
Рано утром Суров уезжал к морю. Миша еще спал, и его не будили. Вера с ним приезжала потом, после завтрака.
В доме установилась видимость покоя и счастья. Суров понимал, что она иллюзорна и непрочна, держится лишь потому, что и он и Вера обходят стороной острые углы, оставляя самое тяжелое на «потом». И оба понимали, что эта их недомолвленность когда-нибудь, в ближайшие несколько дней, заявит о себе во весь голос, и ни ему, ни ей не уйти от решения трудной для обоих задачи.
А пока шло как шло.
Безмятежно жилось одному Мишке. Окруженный вниманием, лаской, каждый день бывая у моря, он за последние две недели преобразился — редко хмурился, окреп. И все тянулся к отцу.
Однажды Суров надел военную форму, и Мишка попросил его пойти прогуляться.
— Похвастать перед мальчишками? — спросил Суров.
— Очень нужно, — пожал Мишка плечами. — У Витьки — папа капитан дальнего плавания, у Вовика — летчик, а Олюшкин папа — ударник коммунистического труда, его портрет висит на бульваре.
Суров не ожидал, что сын так ответит — как взрослый.
— Мало гулял сегодня?
— Нужно, — серьезно ответил Мишка.
— Деловой разговор?
— Угу.
Вышли на Старо-Портофранковскую. Горели уличные фонари. Мишка шагал, заложив руки за спину, копируя отца и стараясь идти с ним в ногу. Молчал. Суров ждал, не торопил, искоса поглядывал на сына, с тревогой чувствуя, что Мишка неспроста затеял прогулку. Улица была пустынна, редкие прохожие с любопытством поглядывали на молча шествующих офицера в пограничной форме и мальчика.
— Почему ты с нами не хочешь жить? — тихо, не поднимая глаз, спросил Мишка, остановясь у чугунной ограды какого-то дома.
Суров опешил. Мишка произнес очень страшные слова — в его устах они прозвучали именно страшно и обличительно. Сам вопрос был задан в таком тоне, что ни уйти от него, ни отделаться шуткой было нельзя. Но и ответить с тою же прямотой, с какой Мишка спросил, не мог, потому что нужно было взять вину на себя или свалить ее на Веру, Мишкину мать.
— Как тебе объяснить, Мишук? — начал он не совсем уверенно. — Ты уже школьник, а у нас, на границе, поблизости нет школы. Это — всем нам в тягость будет: каждый день отвозить тебя и привозить. И мама здесь устроилась на работу… Сложно, Мишук, ты большой мальчик и должен понимать. А приехать сюда насовсем не могу, служба. Сам понимаешь, парень.
— Другие могут. — Мишка повторил чужие слова.
— Они не пограничники, другие. Или ты хочешь, чтоб папа демобилизовался?
— Что ты!
Разговора не получилось. Повернули обратно и снова до самого дома шли молча. У ворот Мишка спросил:
— Скоро бросишь нас?
— Бросают ненужную вещь, тряпку, окурок, камень. А ты мой сын. Как же я могу тебя бросить?
— Ты не любишь нас.
— Глупости.