— Все мои.
— Сто двадцать гречневой — отдай, — шутя требовал Мурашко. — Двести шрапнели себе оставь.
Шрапнелью называли нелюбимую перловку, она уже в горло не лезла, а ее готовили чуть ли не через день.
Солдаты прошлогоднего призыва с полным к тому основанием считали себя «стариками», стали уверенней и ждали прибытия молодых.
— Скоро салаги привалят, — важно говорили между собой и оглядывались, нет ли поблизости старшины: за «салагу» Холод не давал спуску.
На плечах старшины теперь лежала вся тяжесть работы — молодой заместитель медленно вникал в дело, всякий раз перепоручал Холоду то одно, то другое, оставив за собой проведение политических занятий и строевой подготовки, часто выезжал в тыл. Холоду казалось, что ездит он туда чаще, чем на границу. Не завел ли лейтенант деваху на стороне?
Однажды он своими сомнениями поделился с женой.
— Чого цэ тоби збандурылося! — возмутилась Ганна Сергеевна. — Вин же ж з своею Галкой як два голубка жывуть…
— А ты — бух ругаться, — пробубнил, смущенный.
Галина Ипатьевна — совсем еще дитя — была на сносях. Лейтенант не позволял ей шагу ступить без него, все делал сам: стряпал, стирал.
Холод понимал, что его подозрения лишены оснований, и тем более подмывало сказать заместителю, что куда важнее изучить границу в первую очередь, а тыл — потом. И таки сказал.
— Занимайтесь своим делом, старшина, — отрезал лейтенант. — Вопросы есть?
— Нема…
— Надо говорить «нет».
— Поздно меня переучивать, товарищ лейтенант, — обиделся Холод. Крепко обиделся. — Насчет границы я к тому, что обстановка, сами знаете, сурьезная. Нарушителя ждем, а солдат — он солдат и есть: молодежь. Ему свои мозги не вставишь.
— Вопросов нет?
— Нема.
После того Холод к лейтенанту больше не лез с советами, тот по-прежнему ездил в тыл и, что особенно вызывало негодование старшины, — слишком запанибратски обращался с личным составом, держался с солдатами чуть ли не на равной ноге. Холод несколько раз замечал, что лейтенант заговорщически переглядывался то с Колосковым, то с Лиходеевым, умолкал или менял тему разговора, если старшина появлялся рядом с ним.
Что-то переменилось и в отношении личного состава к старшине. Что именно — Холод не мог уловить, и это его тревожило. Что до личного, тут и вовсе сплошной мрак. Два месяца минуло, как подал докладную на увольнение, а все молчат — ни тпру ни ну. И опять же, куда пойдешь с жалобой? Никуда. Кондрат Холод за всю свою службу жалоб не писал, устно их не докладывал. Разве что Ганне, когда через край перейдет, душу откроет.
— Мовчать, мовчать, — как-то поделился с женой своею тревогой. — Осень же, бач, под носом. Может, еще одну докладную? Повторить? Твое какое мнение?
— Жалованье платят?
— Ну!
— Дело свое справно сполняешь?
— Ну!
— Под крышей живешь?
— Чого ты мене допытуешь, Ганно? Время идет, а я промежду небом и землей. Это понимать надо. При чем тут крыша, жалованье? Про завтра думаю. Место в лесничестве пустовать не может до бесконечности. Подержать, подержать и скажуть…
Ганна рукой махнула:
— Была б шыя, хомут будэ. — И рассмеялась необидно: — А шыя, Кондраточко, в тэбэ товста, хоть в плуг запрягай.
Разве на нее рассердишься, на Ганну! Посмеялись вместе, вроде на душе полегчало.
— Скорше б Юрий Васильевич вертался.
— Приедеть. Неделя осталась… Як ты думаешь, Кондраточко, привезет он Веру с Мишкой?
— Кому што, а курке — просо. Захочет, привезет, мы ему не судьи. Ты, Ганно, в это дело не встревай, чужая семья — потемки.
— Ребенка жалко, — вздохнула Ганна. — И Веру Константиновну шкода. От своего счастья сама бежит.
— Не твоя печаль. А убежит, значит, того счастья на два гроша.
— Иди ты, Кондратко, под три чорты.
Возьми ее за рубль двадцать, Ганну. Как дитя несмышленое. Хотел отругать, и рот не раскрылся: у самого нет-нет, а сжималось сердце за семью капитана. Мишка — такой пацанок, до чего чудный мальчишка!
То ли потому, что отсутствовал Суров, или же в самом деле поступили сведения, что нарушитель собрался в обратный путь, из отряда на заставу стали часто наезжать офицеры, дважды наведывался Голов с оперативным сотрудником из области, оба раза ночью, и с ходу отправлялись к границе.
— Постоянный контроль, — требовал Голов, уезжая с заставы. — Чтоб каждую минуту, когда потребуется, могли доложить обстановку. Старшина, я больше на вас надеюсь. Лейтенант — новый человек.
Другой раз бы польстило старшине такое доверие. А после случая с Жоржем, после всех злых слов, что подполковник наговорил тогда, Холод потерял к нему интерес, слова — дрова: говори.