Он высвободил ее руки, сложил гольф.
— Все, как прежде, Верочка. Я не могу здесь, ты не можешь там. Где же выход?
— Если бы ты хотел…
— Только без слез. И тише, пожалуйста. Спят ведь.
Глотая слезы, принялась раздеваться. Обычно она стыдливо поворачивалась к нему спиной, и он видел ее загоревшие до бронзового оттенка плечи с белыми полосами от лифчика. Сейчас Вера стояла к нему лицом, всхлипывала. Вышла в спальню, и оттуда послышались ее рыдания.
Суров порывался войти. Но сдержался: сто раз об одном и том же! Надоело. Да и бесполезно. Никаких веских доводов, абсолютно никаких причин отказываться от возвращения на заставу у Веры не было. В этой уверенности ее никто и ничто поколебать не могло. Он прислушивался к шуму дождя, сидя на подоконнике.
— Юра! — из спальни послышался голос Веры.
— Сейчас.
Жена сидела в халате на разобранной постели, опустив ноги на коврик. Ее лицо было в слезах, она их не вытирала.
— Хочешь, я поеду с тобою… ненадолго?
— Зачем?
— Не знаю… Юра… Юрочка… Помоги нам всем.
— Ты говоришь глупости. — Я — военный человек. Куда прикажут. А на время… Что значит на время?..
Сел рядом, стал втолковывать, как маленькой, что жить дальше вот такой раздвоенной жизнью нельзя ни ему, ни ей, что он собирается в академию и три года, если примут его, будут жить в столице. Что после — увидим, время покажет. После, конечно, тоже будет граница, но, вероятно, не на заставе.
Когда он умолк, она отстранилась:
— Нет, Юра, я здесь останусь. Не могу и не хочу. Хочется немного счастья. Не могу быть просто хорошей женой и просто хорошей матерью. И ты от меня не требуй.
— Такого я не требовал.
Вера упрямо тряхнула головой:
— Какая разница — ты, другой ли? Быков сказал. Он — политработник, и ему по штату положено следить за нашей нравственностью, хранить в святости семейный очаг офицерского кор-р-р-пуса.
Она легла, накрывшись одеялом до подбородка.
Суров вышел в другую комнату, закурил, стряхивая пепел себе в ладонь. Дождь перестал, и было слышно, как срываются и шлепают по лужам отдельные капли. «Что ж, — думал Суров, — все ясно: Вера требует невозможного, а он не только не хочет, но и не может уволиться, чтобы быть мужем при жене. Кто отпустит из армии совершенно здорового человека, офицера с перспективой на служебный рост, как принято говорить? Абсурд!»
Докурив, разделся, прошел в спальню, лег, зная, что Вера не спит.
Она беззвучно плакала, уткнувшись в подушку.
Суров молчал, чувствуя, как постепенно им овладевает ожесточение против тупого ее упрямства. Так они лежали, отчужденные, и час и два — долго. Ему казалось, что жена наконец уснула. Самого клонило в сон.
— Юра…
Дрема с него слетела.
— Что?
Она порывисто поднялась, обхватила рукой его шею, пробуя заглянуть в лицо.
— Почему бы тебе не попроситься сюда! Какая разница, где служить?..
— Чепуху мелешь, — сказал он сердито.
— Ради Мишки.
Видно, она и сама почувствовала, что получилось неискренне, но остановиться уже не могла. Разве не любит он сына? Не желает ему счастья? Она, разумеется, уверена, что он Мишку любит больше всего. Так в чем же дело? Надо подать рапорт. В конце концов, можно попросить генерала Михеева он посодействует. Разве не так?
Он лежал, не реагируя на ее горячечные слова, пока она не заметила, что муж не слушает.
— Я не права?
— Спи, тебе нужно уснуть.
— Юра…
— Надоело. Одно и то же. — Принялся одеваться, торопливо, как по тревоге, не думая, что на дворе ночь и что до утра хотя бы он никуда не может уйти.
Она наблюдала за ним, обхватив свои плечи руками и съежившись. Ночник отбрасывал красный свет на ее голые руки, лицо. В глазах застыли красные точки, и вдрагивали ресницы.
— Куда ты?..
Рев пароходного гудка ворвался в тишину комнаты. Вера запнулась.
Он вышел в другую комнату, сел на диванчик и курил, курил безостановочно и только взвинчивал себя до предела, до головной боли. Второй раз за этот месяц на юге он, как бы подводя черту, мысленно твердил: Вера отрезанный ломоть.
На свою станцию Суров приехал хмурым полуднем. Первым желанием было вызвать машину, чтобы сразу, не канителясь, без раскачки, какая обычно длится несколько дней после отпуска, окунуться в привычное. Он погасил в себе этот порыв, решил добираться до заставы пешком.
Было пасмурно и прохладно, над головой нависало серое небо, дул порывистый ветер. Принимался накрапывать дождь, но ветер расталкивал облака, временами проглядывала синева.