– Ты должен кое-что мне рассказать. Ты же расскажешь?
- Все, что знаю, любовь моя, спрашивай.
Я стала потихоньку вбирать свою магию назад.
– Ты знаешь кто я? Знаешь мое имя?
- Я не глупый, – обиделся он - Зельда Альцкейн.
Получилось? Кажется, да. А Олаф продолжал:
- Прекрасное имя для любимой женщины. Зельда… Зельда… Как я мог не понимать, что люблю тебя? Что люблю больше жизни? Как я мог так поступать с тобой? Почему ты не взяла меня раньше? Почему позволила совершить эти ужасные вещи? Я собирался тебя убить, боги, я собирался тебя убить… Как бы я жил после этого? Это все Эзар. Он ненавидел твоего отца… Это он погубил его. Он и старый король.
– Король? Причем здесь король?
- Любимая моя, ты так наивна… Никому не нужен живой черный маг. Ни магам, ни королевскому дому. Это вечная угроза. И соперничество. Да-да, жизнь моя, соперничество. Маги и короли все время подозревают друг друга в сговоре. Если бы твой отец сговорился с королем, то маги ушли бы в тень навеки. Твой отец решал бы все, и таким как я, не было бы места под солнцем. А если бы он вошел в альянс с Эзаром, то королевский род был бы не нужен. И тогда они решили уравновесить силы. Верховный и король. А твоего отца надо было уничтожить, как наиболее опасного противника.
– Но как? Как убить черного мага? Как тьма могла это позволить?
- Ничего нового, посмотри на меня… Подари мне хоть один поцелуй… Ну хотя бы позволь снова коснуться тебя… хоть раз… А потом убей… Я ответил тебе? Ты поняла, о чем я? Он был влюблен. Черному магу любовь не подвластна. Он не может ей управлять. И в его сердце любовь жить не может. Его сердцем управляет тьма, любви там не место. А он пустил в сердце любовь… Теперь я его понимаю… Любовь вытеснила из него тьму, вот и вся хитрость. Теперь я вижу. Я знаю, что ты убьешь меня, но во мне нет желания сопротивляться, я люблю тебя… В моем сердце только любовь…
Я молчала. Потом спросила то, что волновало меня больше всего.
– Эзар может отследить где ты?
- Да. Ограничения есть, но пока я близко может. Без его амулетов сложнее, но может. Дай мне свою руку, любимая…
Подошла к нему и отпустила магию на всю мощь.
– Любимая, сердце мое, я не могу без тебя… Я не могу…
Вот так лучше. Я взяла ритуальный кинжал и перерезала ему горло. А теперь надо быстро. Очень быстро… Вот так… Я держала в руках еще живое любящее сердце. Опустила его в магически запечатанный сосуд. Пока оно там, оно будет биться. Кровь еще била слабой струйкой, и я припала к ней губами… Сила наполняла меня мощными толчками, а тело Олафа высыхало на глазах. Все. Ну хоть умер счастливым. Разве я не милосердна?
Вернувшись в спальню, позвала Майру. Она пришла быстро, чуть замешкалась у дверей и опустилась на колени.
– Вы хотели меня видеть, госпожа?
- Время доказать мне твою преданность, пришло.
глава 28
ГЛАВА 28
НИК.
Возвращаясь мыслями к последним событиям, я испытывал неясную тревогу. Госпожа относилась к нам, как и раньше, но что-то в ней изменилось. Вил чуть не умер, и нам за это крепко перепало, но сам факт, что она даже не подумала о том, что это может случиться… Ей была нужна Майра. Так нужна, что Вил перестал представлять ценность. Смогла бы она запороть его до смерти, если бы Майра не сдалась? Думаю, да. Так ли мы неприкосновенны, как нам казалось? В королевстве очень много рабов, которым нечего терять. Любой из них согласится занять мое место. Нужен ли ей именно я? Нет. Ей нужен такой, как я. Разница величиной в пропасть. Как удержаться на краю этой пропасти и не рухнуть вниз, став разменной монетой? Да какой к черту монетой? Так, ломаный грош.
Я с трудом удержал в себе обед, когда мы убирали Олафа с ритуального стола. Складывалось впечатление, что над ним поработал мясник. Тело выглядело так, будто сначала его кромсали на куски, а потом выпили досуха. Но больше всего меня поразил стеклянный сосуд, в котором билось… билось! как живое… окровавленное сердце. И я догадывался чье. Она вырвала его еще живым? И после этого вела себя естественно, даже равнодушно… Спокойное лицо, четкие указания и… довольная улыбка.
Днем она позвала меня к себе. Я шел с опаской. Я не знал, чего ожидать. Опустился на колени сразу, в глаза смотреть побоялся.