Если я что и помню о похоронах отчетливо, то только одно: лицо Гоблина приобрело характерное выражение, в котором смешались растерянность, удивление и острый интерес к окружающим, – он все время обводил глазами толпу, часто задерживая взгляд на отце Кевинине Мэйфейре.
Я зачарованно смотрел, как Гоблин разглядывает все вокруг, мысленно оценивает размеры склепа. А когда он посмотрел на меня и увидел, что я за ним наблюдаю, то улыбнулся печально и понимающе.
Вот именно – в его облике появилось понимание. А кем раньше был Гоблин, как не клоуном? Но здесь, на кладбище в Метэри, он вовсе не казался клоуном, да и моим двойником уже вроде бы не был, отстранившись от меня и моих переживаний.
Больше я об этом не думал.
Но прежде чем мы покинем кладбище, позволь мне сделать еще одно замечание насчет отца Кевинина Мэйфейра. Этот священник был великолепен. Казалось, он вдохновлен самим Всевышним. Я уже не раз отмечал, что он выглядел слишком молодо для священника, и в тот день он не стал старше. Но я впервые заметил, как он красив. Я вдруг обратил внимание, что у него рыжие волосы, зеленые глаза и отличное телосложение. И росту в нем около шести футов. Говорил он чрезвычайно убедительно. Никто не сомневался, что Папашка отправился на небеса.
То, что молодой священник мог быть таким убедительным, уже внушает надежду. Меня к нему потянуло, я вдруг понял, что могу исповедаться ему, рассказать, что со мной происходит.
После похорон мы вернулись в Блэквуд-Мэнор, где был устроен большой прием. Народу пришло много, в основном сельские жители. Столы ломились от блюд, принесенных соседями, и тех, что приготовили Большая Рамона и Жасмин. Два постояльца, проживавшие в то время в отеле, были очень польщены, когда мы пригласили их присоединиться к нам.
Оба сына Большой Рамоны, вышедшие в люди, как мы всегда говорили, – Джордж, дантист из Шривпорта, и Янси, юрист из Нового Орлеана, – приехали с женами и помогли нам с угощением. А еще приехали с полдесятка других черных родственников Рамоны.
Повсюду сновали охранники, ненавязчиво наблюдая за всеми и каждым в отдельности. Время от времени они совещались со мной по поводу «таинственного незнакомца», но я не видел никого, хотя бы отдаленно на него похожего.
Тетушка Куин то и дело принималась рыдать, приговаривая, что это неправильно, когда приходится хоронить внучатого племянника, и что она не знает, почему так задержалась на этом свете. Я до того тяжелого длинного дня никогда не видел ее такой сломленной, и почему-то в голову приходило сравнение с растоптанной лилией.
В какой-то момент мне показалось, будто все вокруг обсуждают отсутствие Пэтси, но, скорее всего, я это выдумал. Мне просто слишком часто пришлось объяснять, что Пэтси никак не могла приехать, и каждый раз, говоря эти слова, я ощущал, что во мне все больше укрепляется неприязнь к матери.
Что до ее признания по поводу ВИЧ, то даже не знаю – поверил я ей или нет.
К моему облегчению, длинный день похорон закончился.
Постояльцы выписались пораньше, горячо заверяя, что для них это не составляет труда, все равно они собирались поехать на побережье поиграть в казино.
В Блэквуд-Мэнор воцарилась тишина. Вооруженные охранники разошлись по местам, но со стороны казалось, будто и дом, и земля их поглотили.
Спустились сумерки, с дубов доносились скрипучие песни цикад, взошла вечерняя звезда.
Тетушка Куин рыдала в своей постели. Рядом с ней находилась Синди, сиделка, и держала тетушку за руку. За ее спиной лежала Жасмин и поглаживала ей спину.
Большая Рамона убирала еду в холодильник в кухне.
Я поднялся наверх один, сел в любимое кресло у камина и задремал. Паника никогда не мешала мне дремать. Она хоть и не отпускала меня, но я очень устал и обрадовался возможности побыть одному.
Стоило мне сомкнуть веки, как тут же рядом оказалась Ревекка и зашептала мне в ухо: «Я знаю, как тебе сейчас плохо». Ее образ сразу растворился, и я увидел другую картину: какой-то человек, остававшийся в тени, тащил Ревекку к цепям. Я увидел, как ее зашнурованный ботинок стучит по голым доскам, услышал ее крик.
Вздрогнув, я проснулся.
Стучали клавиши на компьютерной клавиатуре.
Я уставился на письменный стол. Лампа была включена! Я увидел своего двойника – он сидел ко мне спиной и работал за компьютером: стук клавиш не прекращался.
Не успел я подняться, как Гоблин перестал стучать по клавишам, повернулся, как не смог бы повернуться ни один человек, и посмотрел на меня через правое плечо. В глазах его не было ни скорби, ни усмешки – лишь легкий испуг.
Когда я все-таки поднялся из кресла, он исчез.
Письмо на экране монитора оказалось длинным:
«Я знаю все слова, которые ты знаешь, и умею их печатать. Папашка умер, как умерли Линелль и Милочка. Он ушел, он мертв, он покинул свое тело. Печаль. Дух исчез. Тело осталось. Тело помыли. Тело разрисовали. Тело опустело. Дух – значит жизнь. Эта жизнь. Жизнь прошла. Почему жизнь покидает тело? Люди говорят, что не знают. Я тоже не знаю. Квинн грустный. Квинн плачет. Тетушка Куин плачет. Я грустный. Но опасность приближается. Опасность на острове. Я вижу Опасность. Не забудь. Ревекка плохая. Опасность для Квинна. Квинн уйдет от Гоблина».
Я сразу напечатал ответ.
«Послушай меня, – вслух произносил я, набирая текст. – Я тебя никогда не оставлю. Единственное, что может нас разлучить, – моя смерть, и тогда мой дух действительно покинет тело и я уйду, не знаю куда. А теперь снова спроси у самого себя: куда ушел дух Линелль? Куда ушел дух Милочки? Куда ушел дух Папашки?»
Я ждал, но ответа не было.
Через какое-то время клавиши передо мной ожили. Гоблин напечатал: «Откуда взялись эти духи?»
Я почувствовал, как внутри у меня все сжалось, и понял, что должен быть осторожен. Я написал: «Тела рождаются на свет. Помнишь, я тоже когда-то был новорожденным. Младенцем. Тела рождаются, и внутри них уже находится дух, а когда тела умирают, дух уходит».
Молчание.
Потом клавиши вновь застучали: «Откуда появился я?»
Меня сковал страх. Паника прорвалась наружу, но кроме нее было еще что-то. Я напечатал:
«Разве ты сам не знаешь, откуда ты взялся? Разве ты сам не знаешь, кем был, прежде чем стал моим Гоблином?»
«Нет».
«Ты должен что-то помнить, – напечатал я. – Ты ведь где-то был».
«А ты тоже где-то был? – спросил Гоблин. – До того, как стал Квинном?»
«Нет. Я появился на свет, только когда родился, – ответил я. – Но ты – дух. Где ты был раньше? Ты был с кем-то другим? Почему ты пришел ко мне?»
Наступила длинная пауза, очень длинная, настолько длинная, что я хотел уже отойти от стола, когда клавиши вновь защелкали.
«Я люблю тебя, Квинн, – прочел я. – Квинн и Гоблин одно целое».
«Да, – вслух произнес я. – Так и есть, мы одно целое».
Компьютер выключился. Настольная лампа мигнула пару раз и окончательно погасла.
Сердце стучало, как молот. Что творилось с Гоблином? И как мне поделиться с кем-то своими тревогами о нем теперь, когда Папашка мертв и все на ферме Блэквуд вот-вот пойдет кувырком? К кому я мог пойти и сказать, что этот дух приобретает новую силу?
Я просидел за столом несколько минут, а потом включил компьютер и спросил:
«Эта опасность, о которой ты говоришь, связана с незнакомцем, заходившим в мою комнату?»
Но ответа не было.
«Ты разглядел незнакомца? Каким он тебе показался? Наверняка ты помнишь. Лично я видел только темное очертание фигуры. Гоблин, послушай, ты должен мне рассказать о том, что видел».
По комнате пролетел ветерок, что-то холодное коснулось моей щеки, но ответа не последовало. Гоблину не хватило сил. В этот день он многое сделал. Или он не захотел отвечать. Как бы то ни было, в комнате стояла тишина.