"Больше ничего? – спросил я с изрядной долей сарказма. – Или можешь еще в чем-то признаться?"
"Квинн, – серьезно сказала она, – возможно, теперь это и смешно прозвучит, но я всегда поступала так, чтобы тебе было лучше. Я никогда не отрицала существование Гоблина. Путь, который я намеренно выбрала, был другим, более осторожным. Я вовсе не собиралась одобрять Гоблина или укреплять его позиции, можно и так сказать, потому что никогда не знала, хорош он или плох. Но раз у нас сегодня такой откровенный разговор, то, так и быть, скажу, что Большая Рамона видит Гоблина почти так же, как я, – неким завихрением в воздухе. Ни больше ни меньше. И Жасмин это тоже видит".
Я был сражен и вдруг почувствовал себя очень одиноким. Ближайшие друзья и родня, как оказалось, всю жизнь мне лгали, и я всем сердцем пожалел, что Линелль умерла. Я молился, чтобы ко мне пришел призрак Линелль – раз у меня такой дар общаться с привидениями и призраками, – я молился тихо, неслышно, пребывая в уверенности, что Линелль сможет объяснить мне все то, что теперь обнаружилось.
"Дорогой племянник, – произнесла тетушка Куин (чем я становился старше, тем чаще она ко мне так обращалась, и теперь произнесла эти слова как-то очень мило: с одной стороны, официально, а с другой – очень по-домашнему), – ты должен понять, что я всегда относилась к твоим способностям весьма серьезно. Но никогда не знала, хороши ли они для тебя".
На меня вдруг снизошло откровение: благодаря ее словам, а может быть, и всему остальному, я почувствовал уверенность, что мои способности даны мне не навсегда. И разрыдался. Вынув из кармана носовой платок, я попытался им прикрыться, но ничего не получилось, и тогда я полушепотом (другого голоса у меня не было) рассказал ей о том, что в сумерки на меня накатывает паника и приходят мысли взять пистолет Папашки и покончить с жизнью. Я рассказал тетушке о том, как в тот день, когда ко мне явилась Ревекка, я сидел на ступенях крыльца, любовался золотым закатом и обращался ко всем существующим силам, чтобы они избавили меня от этой муки, – все, что угодно, только не это. Я не запомнил тогдашней своей молитвы. Не помню ее и сейчас. Возможно, тетушке я передал более точную версию. Не знаю.
Наступила абсолютная тишина, а когда я посмел поднять глаза, то увидел слезы на ее щеках. За спиной тетушки, у столбика кровати, стоял Гоблин, опять совсем как живой. Он тоже плакал и протягивал ко мне руки, словно собираясь обнять и убаюкать меня.
"Прочь, Гоблин! – резко бросил я. – Ты мне сейчас не нужен! Оставь меня в покое. Ступай, найди мне Линелль! Полетай вместе с ветром, делай что угодно, только уйди отсюда".
Он ярко вспыхнул, так что проявились все до одной его черточки, и я понял по его лицу, что он обижен, оскорблен, недоволен. А потом он исчез.
"Не знаю, ушел он совсем или все еще находится в этой комнате, – признался я тетушке Куин. – Что касается Ревекки, то я должен добиться для нее справедливости. Я должен, если только сумею, узнать, что с ней сделали в том доме".
Тетушка Куин промокнула салфеткой голубые глазки, и мне стало совсем плохо, оттого что я заставил ее плакать.
Я вдруг понял, что люблю ее несмотря ни на что, она была мне нужна, и я чувствовал себя очень несчастным из-за того, что еще минуту назад сердился на нее. Я поднялся, обошел вокруг стола и, опустившись на колени, обнял хрупкую фигурку и несколько секунд в полной тишине не размыкал рук.
Потом я взглянул на ее блестящие туфельки на шпильках, с ремешками вокруг щиколоток, и, рассмеявшись, поцеловал оба подъема, а следом – пальчики.
"Тарквиний Блэквуд, ты законченный псих, прекрати сейчас же, – велела она. – Сядь на место, как хороший мальчик, и налей мне еще шампанского".
Мы успели прикончить одну бутылку, поэтому я откупорил другую с апломбом мальчишки, который несколько лет помогал обслуживать постояльцев элегантного отеля, и налил пенистое вино в высокий бокал.
Тетушка, разумеется, отругала меня за мысли о самоубийстве. Она пришла в ужас, услышав, что я часто представляю, как подношу к виску пистолет. Я поклялся, что никогда так не поступлю, пока жива она, пока жив Папашка, пока жива Жасмин и пока живы Большая Рамона и Лолли, после чего прибавил к списку имена всех работников фермы и Обитателей Флигеля. Я говорил искренне и убедительно.
"Но пойми, я пытаюсь рассказать тебе о другом, – продолжал я, после того как мы оба успокоились и чуть-чуть захмелели. – Все эти духи и привидения появляются не просто так, а откуда-то. Должно быть, я произнес нечестивую или опасную молитву и тем самым вызвал из темноты Ревекку".