Неожиданно я почувствовал, что боюсь его. Как тогда, в церкви, во время мессы в память Линелль, когда он опустился на колени очень близко от меня, после причащения.
Он был возбужден. Я тоже.
Не сводя с меня взгляда, он потянулся к мылу на небольшой фарфоровой полочке, взял его в руки и густо их намылил.
"Как такое возможно?" – подумал я. Но он это делал, удерживая в руках кусок мыла, а потом он положил его на место и, протянув ко мне руки, левой рукой взял меня за мошонку, а пальцы правой сомкнул вокруг члена.
"Перестань, что ты делаешь", – возмутился я, но не очень убедительно. Движения его правой руки стали ритмичными, я все больше и больше возбуждался, теряя волю.
Когда все было кончено, он обнял меня левой рукой и придержал, и я опирался о его шею, чувствуя, что ноги стали как ватные.
Немного погодя я прислонился к теплому кафелю, все еще смакуя удовольствие, чувствуя слабость после наслаждения. Вода продолжала тихо журчать, и я вопросительно уставился на него. Его образ – если, конечно, можно считать это образом – проявился явственнее, чем прежде.
Я закрыл глаза. Меня переполняли и любовь и ненависть. Но сильнее всего я ощущал стыд. Я представил, как все скажут, будто я сам это сделал с собой, а потом выдумал историю про Гоблина; но я-то знал, что это сделал он, и сделает еще раз, как только мне захочется или как только ему захочется. А потом еще раз. Да, еще раз, и так будет всегда. Я и Гоблин – вместе навсегда.
Когда я открыл глаза, он по-прежнему стоял рядом. Глаза его блестели, губы были растянуты в улыбке. Неужели я настолько красив? – мелькнула у меня мысль. Нет. Мои глаза сияют по-другому.
"Убирайся!" – в ярости прошептал я.
Он приблизил губы к моему уху, и тут же у меня в голове зазвучал его голос, потянулась тоненькая цепочка слов под шум душа: "Папашка делает это. Клем, Феликс, мужчины делают это. Люби меня. Не люби Ревекку. Только не Ревекку".
И снова я почувствовал его объятие, и когда он откинулся назад, я поцеловал его жадно и пылко, впервые испытав такую близость, которую не испытывал ни с одним живым существом, и от этого сознания меня передернуло.
Я оттолкнул его что было сил и мысленно сделал то же самое. Только тогда он исчез, и, к моему ужасу, на том месте, где он только что стоял, поднялся парок, словно в полу открылась трещина и выпустила пар, а затем, к счастью, все закончилось.
В дверь громко застучали. Я услышал голос Рамоны:
"Тарквиний Блэквуд, выходи оттуда!"
Она знает, подумал я, весь мир знает. Разозлившись, я вытерся насухо и открыл дверь, потому что она так и не перестала в нее ломиться.
"Святые небеса! – воскликнул я. – У нас что, опять пожар?"
И тут я увидел, что она плачет.
"Папашка, – выдохнула Большая Рамона. – Он поссорился с Пэтси, там, у ворот. Опять эта несносная Пэтси! Пойдем, сынок! Пойдем, ты теперь мужчина в доме, ты им нужен!"
16
У фермы Блэквуд два въезда – одни ворота открываются на ореховую аллею, ведущую к парадному крыльцу, а через вторые, побольше, на восточной окраине поместья, въезжают грузовики и тракторы.
Именно там, у больших ворот, Папашка посадил два дуба в память о Милочке.
Видимо, туда он и отправился после полудня с ящиком рассады разноцветных бальзаминов, собираясь посадить их вокруг деревьев, о чем он давно твердил. Позже Обитатели Флигеля рассказывали, что события на острове Сладкого Дьявола вызвали у него недоумение и какую-то странную тревогу. Одна сторона лица у Папашки выглядела не так, как всегда, поэтому они собирались поехать попозже и взглянуть, как он там.
Пэтси отправилась к дальним воротам на своем новом грузовичке, чтобы поговорить с Папашкой, но перед выездом успела ругнуть его в присутствии Обитателей Флигеля за то, что вновь приходится клянчить у него деньги, а она это ненавидит, и вообще такое положение дел несправедливо, и так далее. Сеймора она с собой не взяла, ибо он не пожелал быть свидетелем очередной сцены и остался пить пиво с Обитателями флигеля.
Вскоре Пэтси вернулась и подняла тревогу. Выяснилось, что она успела вызвать "скорую" по телефону из машины. Когда Обитатели Флигеля рванули с Пэтси к дальним воротам, то нашли Папашку мертвым прямо рядом с клумбой. Руки у него были испачканы землей.
Мы с Большой Рамоной, Жасмин и тетушкой Куин появились там почти одновременно с бригадой медиков. Врачи оказались бессильны, и мы, рассевшись по машинам (тетушка Куин забралась в "скорую", чтобы сопровождать Папашку), поехали в маленькую больницу Руби-Ривер-Сити.