Сколько раз я повторял, что в дом забрался чужак? Сколько раз они отвечали мне, что это невозможно? Сколько раз я повторял, что Гоблин разбил стекло, Гоблин спас мне жизнь, и сколько раз они при этом обменивались тревожными взглядами?
Я продолжал бесноваться, когда мы подкатили к входу для машин "скорой помощи", где меня уже ждала каталка. Я, конечно, расшумелся, что она мне не нужна, но потом до меня дошло, что я босой и ноги у меня изрезаны стеклами. Ладно. Надо соблюдать больничные правила. Я бы мог одеться как следует перед выходом из дома, если бы только к моим словам прислушались.
Меня отправили в палату неотложной помощи, где бесцеремонно разрезали ночную рубашку и обработали все порезы и царапины по всему телу.
Но у меня болела голова, и я все время говорил им, что эта боль меня убивает. Как они не поймут, что этот тип ударил меня о стену? Так пусть дадут что-нибудь от головной боли, если ничего другого не делают. И оставят в покое мои царапины и синяки. А синяков было полно. Увидев, какие они огромные и черные, я завопил во все горло, чтобы пришли тетушка Куин и Жасмин. Как жаль, что уже нельзя было призвать на помощь Папашку! Проклятье!
Меня начали привязывать к каталке, и я чуть было действительно не сошел с ума.
Все это время Гоблин был рядом, такой сильный, такой плотный, на лице его было написано искреннее участие, но я не осмеливался заговорить с ним, и он это понимал. Он растратил столько энергии, но тем не менее по-прежнему выглядел осязаемым и энергичным. Я все никак не мог понять, как у него это получается. Ему не нравилось то, что происходило у него на глазах, и он этого не скрывал. И я вдруг страшно перепугался, как бы он не начал снова бить стекла, ведь тогда наступит хаос.
"Гоблин, ничего не делай, – сказал я, строго глядя на него. – А то мне будет хуже. Позволь мне самому справиться".
Тут к каталке приблизился Уинн Мэйфейр, гордый потомок легендарного семейства Мэйфейров и глава этого больничного комплекса. В палате воцарилась тишина, все врачи и медсестры казались загипнотизированными от одного его присутствия.
Я тоже успокоился. К тому времени меня успели связать по рукам и ногам в буквальном смысле этого слова, но с какой стати я стал бы возражать против того, чтобы меня осмотрел доктор?
Благодаря рассказам Линелль я кое-что знал об Уинне Мэйфейре. Он родился в Новом Орлеане, рос в Бостоне, а доктором стал на севере. На юг он вернулся, только когда с ним связались родственники и предложили не работу, а мечту: возглавить новый медицинский центр. Он стал партнером и доверенным лицом Роуан Мэйфейр, другого титулованного доктора из того же знаменитого семейства, той самой Роуан, которая создала и финансировала центр и сама выбрала области, в которых он будет специализироваться.
Всю каждодневную рутинную работу по управлению центром доктор Уинн взял на себя, а Роуан неустанно занималась исследованием человеческого гормона роста – давней мечтой Линелль.
Где-то на втором плане оставался отец доктора Уинна, доктор Эллиотт Мэйфейр, специалист по общей хирургии, который иногда на прежнем месте работы, поддавшись уговорам, проводил трансплантацию. Эти трое – Роуан, Эллиотт и Уинн Мэйфейры – составляли костяк всего заведения.
Доктор Уинн был знаменит своим очень тихим голосом и чрезвычайно мягким прикосновением. Он специализировался в нейрохирургии – той же области, в которой работала доктор Роуан Мэйфейр. Эти двое считались кузенами и были похожи не только внешне, но и по темпераменту и одаренности. Встретились они впервые совсем недавно и были немало поражены друг другом.
Линелль боготворила доктора Уинна.
Лично я увидел перед собой спокойного и внимательного человека с умным взглядом, высокого и худого. Видимо, его подняли с постели, чтобы познакомить с мисс Лоррейн Куин и ее легендарным чудо-мальчиком, который общался с царством мертвых.
У него были прекрасно ухоженные светлые волосы с серебристым отливом и холодные голубые глаза за очками в тонкой прямоугольной оправе, он говорил со мной едва слышно, и это придавало его словам ноту конфиденциальности, что лично мне очень понравилось. А еще он говорил медленно.
Первым делом он измерил мне давление, хотя еще раньше это успела сделать медсестра Потом он заглянул в мои зрачки, приставил стетоскоп к голове и слушал ужасно долго, словно мой мозг ему что-то рассказывал. Затем доктор прощупал мне гланды и осмотрел синяки на руках. Прикосновения его были весьма почтительными.