36
В аэропорту нас встречали Клем и Жасмин, и я даже разрыдался от радости, обнимая их. Никогда прежде Клем не выглядел таким красавцем в своей черной шоферской униформе с фуражкой, и никогда прежде Жасмин не казалась мне такой прелестной в ее сшитом на заказ костюме из серой шерсти и ставшей для ее облика привычной белой шелковой блузе с оборками. Ее светлые волосы в африканскую завитушку успели отрасти в красивую прическу. Сама она не скрывала льющихся слез.
Развеселый старик Аллен тоже приехал, чтобы забрать наш багаж в свой грузовичок, и я сразу бросился обнимать и целовать неунывающего старика, но тут настал момент истины: появилась Терри Сью в конфетно-розовом костюме, очень похожем на тот, в котором я увидел ее три года назад, с новым младенцем на боку (последний, как выяснилось, не имел отношения к Папашке); Томми побежал к ней, обнял и поцеловал.
В первый момент я не узнал стройную и красивую девочку-подростка рядом с Терри Сью, но потом до меня дошло, что это Бриттани.
Томми оглянулся на нас, как бы спрашивая, как теперь быть, тогда я отвел его в сторонку и поинтересовался, что мне следовало бы сделать давно, до того как мы здесь оказались:
"Что ты хочешь?"
"Хочу остаться с вами", – прозвучал ответ.
Тогда я вернулся к Терри Сью и сообщил ей, что Томми хотел бы завершить путешествие коротким посещением Блэквуд-Мэнор, если только она позволит, после чего поблагодарил ее и Бриттани за то, что они приехали в аэропорт. Я потихоньку сунул Терри Сью все двадцатки, что лежали в моем кошельке, а их было немало.
"Ладно, веди себя хорошо, Томми Харрисон", – сказала женщина и смачно его поцеловала.
"Бриттани, я тебе сегодня позвоню", – пообещал он сестренке.
"Ты выросла и стала очень красивой девушкой", – сказал я ей.
Разумеется, тетушка Куин осыпала ее комплиментами и даже сняла с себя камею – одну из тех новых камей, что мы купили в городе Торро-дель-Греко – и подарила ее девочке. Все эти нежные эмоции я предвидел заранее и, несмотря на усталость, позволил им возобладать надо мною, и даже радовался им, но, когда мы поехали домой на тетушкином большом автомобиле, когда я откинулся на спинку сиденья, измотанный долгим перелетом, и выглянул в окно, я оказался абсолютно не готов к огромному чувству, которое накрыло меня волной при виде зеленой клокастой травы вдоль шоссе, и раскачивающихся на ветру цветущих олеандров, и редких дубов, что означало – мы действительно вернулись домой.
Я чувствовал, что вокруг меня Луизиана, и мне это нравилось. И к тому времени, когда мы въехали на ореховую аллею перед домом, у меня так сдавило горло, что я едва сумел сказать несколько слов в переговорное устройство, попросив Клема остановить машину.
Я вышел и посмотрел издалека на дом. Я никак не мог объяснить то чувство, что охватило меня. Не радость. Не грусть. Оно просто делало меня беспомощным, вызывая сладостные слезы.
Нэш помог тетушке Куин выйти из машины, и она встала рядом со мной. Мы оба принялись смотреть на белые колонны вдалеке.
"Это твой дом, – сказала тетушка. – И он будет твоим навсегда, – продолжала она. – Ты должен будешь заботиться о нем, когда меня не станет".
Я обнял ее и, наклонившись, поцеловал, осознав, наверное, впервые, какой я высокий, и чувствовал себя несколько неловко в этом новом теле. Потом я ее отпустил.
Пока мы ехали по аллее и один вид сменял другой, меня захлестывало все то же ощущение любви и муки, а может быть, это была печаль. Я так и не смог определить. Детские воспоминания буквально парализовали меня, и я лишь знал, что вернулся домой.
Конечно, я думал о Гоблине, но пока не ощущал его присутствия. И конечно, я думал о Пэтси и ожидал, что она вот-вот появится. Но на самом деле знакомый ландшафт и вызвал во мне все эти бурные эмоции – цветочные клумбы Папашки, зеленые газоны, дубы, раскинувшие темные ветви над кладбищем, наступавшее на сушу болото с неровной стеной кривоватых деревьев.
После этого события начали происходить стремительно. Из-за огромной усталости тот день остался у меня в памяти в обрывках, правда, ярких и четких.
Помню, что в доме не было ни одного постояльца, так как Жасмин оставила все спальни для Томми, Нэша и Пэтси.
Помню, что умял чудовищно огромный завтрак, приготовленный Большой Рамоной, которая, заливаясь слезами, распекала нас на все корки за то, что мы уехали на целых три с половиной года. Помню, что Томми ел со мной и что Блэквуд-Мэнор произвел на него не меньшее впечатление, чем замки в Англии и дворцы в Риме.
Помню, что тут в кухню пришел очаровательный малыш англо-африканского типа с голубыми глазами, ярко выраженными африканскими чертами лица и кудрявыми светлыми волосенками; он с гордостью мне сообщил, что зовут его Джером, что ему три года, с чем я его и поздравил, гадая про себя, кто его родители, а вслух произнес, что он прекрасно говорит для своего возраста.