"Попрощайся со своим любовником!" – злобно бросила она Гоблину.
Мы оказались в открытом пространстве. Гоблин цеплялся за нас. Я видел его лицо, его открытый рот, из которого вырывался вой. А потом он начал соскальзывать вниз, вниз, словно тонул.
Мы поднимались все выше, и вот уже облака оказались подо мною. Ветер дул мне в лицо, замораживая холодом, но это не имело значения, потому что вокруг сияли великолепные звезды.
Петрония прижала губы к моему уху, и, прежде чем сознание окончательно меня покинуло, я услышал ее голос:
"Обрати внимание на эти холодные маяки, ибо за всю свою долгую жизнь ты, вероятно, не найдешь более теплых друзей, чем они".
38
Я очнулся средь бела дня. Оказалось, что я лежу на мягкой кровати посреди террасы и вокруг меня везде цветы. Вдоль всей балюстрады стояла герань в горшках, а за ней бело-розовые олеандры, и мне вдруг показалось сквозь дурноту и туман, что вдалеке, справа, виднеется гора, по форме в точности как Везувий. Я поднялся, мучимый тошнотой и болью, кое-как доковылял до перил и посмотрел вниз: там вдалеке я увидел черепичные крыши города и убедился, что этим способом убежать не удастся.
Слева проходила извилистая дорога, по которой неслись машины, казавшиеся с такого расстояния крошечными жучками. Итальянское побережье, во всей своей изломанности и великолепии, а за дорогой тихо шумело море. Солнце, стоявшее высоко в небе, ослепляло и обжигало меня, и от него некуда было скрыться на этой террасе.
Что касается дома, то он оставался для меня закрытым. Я увидел лишь темно-зеленые запертые двери, не дававшие возможности сделать хоть какие-то предположения. Я снова повалился на кровать, и глаза мои против воли закрылись.
"Ты должен убежать отсюда. Должен каким-то образом спуститься со склона. Спрыгнуть вниз и удрать по крышам", – промелькнуло у меня в воспаленном мозгу. То, что это существо, Петрония, вознамерилось меня убить, я не сомневался.
На меня вновь накатила дурнота – жаркая, черная, полная отчаяния. Во мне все еще бродило зелье, которое я не мог побороть.
Прошло какое-то время, и я увидел на фоне голубого неба смутные очертания женщины, услышал, как она тихо и быстро что-то говорила по-итальянски, а потом почувствовал резкий укол в руку. Я разглядел, как она ловко управлялась со шприцем с иглой, и хотел запротестовать, но не смог. В следующий момент она уже брила мне лицо маленькой электробритвой, которая, как шумный зверек, бегала по верхней губе и подбородку.
Женщина разговаривала со своей подругой на итальянском, и, хотя я немного знал этот язык, удалось разобрать лишь, что она жалуется. Наконец она отошла в сторону, и я ее разглядел: молодая, черноволосая, с характерным разрезом глаз – типичная итальянка.
"Почему ты, хотелось бы мне знать? – обратилась она ко мне с сильным акцентом. – Почему не я после стольких лет? Я все служу ей и служу, а она приводит тут кого-то и велит мне подготовить его. Я всего лишь рабыня".
"Помоги мне выбраться отсюда, – попросил я, – и я сделаю тебя богатой".
Девушка расхохоталась.
"Ты даже не хочешь этого, а оно все равно тебе перепадает! – насмешливо сказала она. – И почему? Потому что у нее такая прихоть. – Она говорила без злобы, но упрямо. – Все делает только по прихоти. Приходит. Уходит. Живет то в одном палаццо, то в другом". – Девушка отложила шприц. Я услышал, как звякнул металл. Теперь в руке у нее оказались длинные ножницы, и она отрезала у меня локон волос.
"Что ты мне вколола? – спросил я. – Зачем побрила? Где Петрония?"
Она расхохоталась, ей вторила вторая молодая женщина, подошедшая ко мне с другой стороны. Эта тоже была стройная, модная итальянка с хорошеньким личиком, под стать той, что сейчас меня стригла. Она загородила собою солнце, так что ее тень падала на меня.
"Нам бы следовало тебя убить, – сказала эта новенькая, – чтобы ей ничего не досталось. А мы сказали бы, что ты умер".
Обе громко расхохотались своей шутке.
"Почему вы желаете мне зла?" – спросил я.
"Потому что вместо нас она выбрала тебя! – ответила та, что делала мне укол. Она разозлилась, но голоса не повысила. – Дазнаешь ли ты, сколько мы ждали? Она водит нас за нос с самого нашего детства. И вечно у нее находятся отговорки – разве что, когда разозлится, ей не нужны никакие отговорки и, Боже упаси, тогда попасться ей на глаза!" – Она принялась расчесывать мои волосы. – Ну, насколько я вижу, ты готов".
"Не бойся, – сказала вторая. Она возвышалась надо мной со сложенными на груди руками. Холодное выражение лица. Красивые губы скривились в презрительной усмешке. – Мы тебе не причиним зла. Она бы все равно узнала. И тогда уж точно поубивала бы нас".