Тетушка Куин вылетела из России, из Санкт-Петербурга, на поминальную мессу, но не успела вовремя, задержавшись в Ньюарке, в штате Нью-Джерси. Увидев свою комнату, отделанную в голубом, любимом цвете Линелль, тетушка расплакалась. Бросившись на голубое атласное покрывало, она повернулась на спину, уставилась на балдахин и в эту секунду – в своих туфлях на шпильках, в шляпе колоколом, с неподвижным взглядом мокрых глаз, уставившихся в никуда, – была очень похожа на одну из многочисленных модных куколок, рассаженных по всему будуару.
Меня настолько опустошила смерть Линелль, что я совершенно замкнулся в себе и надолго замолчал. Шли дни, мои родные начали беспокоиться, а я все никак не мог произнести даже один-единственный звук – лишь сидел в своей комнате, в любимом кресле у камина, ничего не делал и думал только о Линелль.
Гоблин чуть с ума не сошел, видя меня в таком состоянии. Он начал непрерывно меня щипать, пытался поднять мою левую руку и, подбегая к компьютеру, жестом показывал, что хочет что-то написать.
Помню, как тупо смотрел на него, когда он стоял около письменного стола, подзывая меня, и только тогда понял, что все ею щипки были ничуть не сильнее прежних и что он мог заставить мигать лампочки лишь слегка, что, когда он дергает меня за волосы, я почти этого не чувствую, и что если только захочу, то вообще смогу не обращать на него внимания без всяких последствий.
Но я любил его. И не хотел его убивать. Нет, не хотел. Настало время рассказать ему о том, что случилось. Я с трудом заставил себя подняться из кресла, подошел к компьютеру и напечатал: "Линелль мертва".
Он долго читал мою фразу, которую я затем произнес для него вслух, но ничего не ответил.
"Ну же, Гоблин, подумай. Она мертва, – сказал я. – Ты дух, а теперь она тоже стала духом".
По-прежнему никакого отклика.
Внезапно я почувствовал знакомое ощущение в левой руке, когда вокруг нее сжимаются пальцы, а потом он напечатал: "Линелль. Линелль ушла?"
Я кивнул. Из глаз полились слезы, и мне сразу захотелось остаться одному. Я повторил вслух, что Линелль мертва. Но Гоблин снова взял мою левую руку, и я смотрел, как она прыгала по клавиатуре: "Что такое "мертва"?"
В приступе раздражения и вновь накатившего горя я выпалил: "Это значит, что ее больше нет! Она исчезла. Мертва. Ее тело безжизненно. В нем больше нет души. Оно бездыханно. Его закопали в землю. Ее душа ушла".
Но он все никак не мог понять. Опять вцепился в мою руку и напечатал: "Где Линелль мертва?", "Куда она исчезла?" и, наконец, "Почему ты плачешь по Линелль?".
У меня закралось холодное предчувствие чего-то дурного, я вдруг весь сосредоточился и напечатал: "Я опечален. Линелль больше нет. Мне грустно. Я плачу. Да". Но другие мысли теснились у меня в голове.
Гоблин снова вцепился мне в руку, но после стольких усилий он совсем ослабел и потому мог напечатать одно лишь имя.
В эту секунду я уставился на темный монитор с зелеными буквами и увидел в стекле отражение крошечного огонька. Удивившись, что бы это могло быть, я начал поворачивать голову, чтобы закрыть этот свет или получше его разглядеть. На одну секунду я четко увидел, что это свет от свечи. Я разглядел и огарок и пламя. Тут же повернулся и посмотрел назад. Ничто в комнате не могло бы дать такое отражение. Ни один предмет. Не нужно говорить, что свечей в комнате не было. Свечи в нашем доме горели только на алтаре внизу.
Я опять повернулся к монитору. Огонек исчез. Я не увидел пламени свечки и снова принялся поворачивать голову и так, и этак, смотреть под разными углами. Безрезультатно. Ни огонька, ни свечки.
Я изумился. Выдержал долгую паузу, не доверяя собственным чувствам, а затем, так и не сумев отречься от того, что видел, напечатал Гоблину вопрос: "Ты видел пламя свечи?" Но Гоблин взялся за старое, твердя в панике одно и то же: "Где Линелль?"
"Линелль больше нет".
"Что значит "нет"?"
Я вернулся в свое кресло. Гоблин на секунду появился передо мной, смутно промелькнул, а затем начались щипки и дерганье за волосы. Но я проявил к нему полное равнодушие, думая только об одном, вопреки здравому смыслу молясь о том, что Линелль так и не узнала, как сильно пострадала в катастрофе, что она не мучилась в коме, не знала боли. Что, если она видела, как машина врезается в грузовик? Что, если она услышала, как какой-то бесчувственный чурбан у ее кровати говорит, что ее лицо, ее прекрасное лицо разбито?
Она не страдала. Это главное.
Она не страдала. Во всяком случае, все так говорили.
Я знал, что видел свет от свечи! Ясно разглядел его на экране монитора.
И тогда я пробормотал, обращаясь к Гоблину: