По чашкам с кофе разлили горячее молоко. Я смотрел, как поднимается парок.
"Вы мне верите, – сказал я. – Все до одного".
Папашка кивнул Жасмин.
"Расскажи ему", – велел он.
"О чем она должна мне рассказать?" – спросил я.
Жасмин сделала последнюю затяжку, притушила сигарету о край своей тарелки и – неслыханное дело! – тут же прикурила следующую.
"Тревогу поднял Гоблин, – сказала она. – Он явился сюда и начал показывать, что занавески загорелись. Гоблин промелькнул вот так, – она щелкнула пальцами, – и исчез, но был совсем как живой".
"Он выбил из ее руки тарелку", – добавила Лолли.
Жасмин кивнула "А еще одну тарелку сбросил с сушилки".
Я лишился дара речи. В душе поднялась целая буря чувств. Всю мою жизнь эти люди уверяли меня, что никакого Гоблина не существует, что мне не следует о нем говорить, что Гоблин – плод моего подсознания, что я просто-напросто выдумал себе товарища по играм, – а теперь вдруг выясняется такое. Изумленный, я не находил слов.
"Как это создание сумело выкинуть тарелку из сушилки?" – поинтересовался Папашка.
"А я вам говорю, что так и было, – рассердилась Жасмин. – Я ополаскивала тарелки в раковине и вдруг слышу сзади грохот. Оборачиваюсь – он тут как тут, показывает на дверь, а потом взял и выбил тарелку у меня из руки".
Все притихли.
"Так вот почему вы мне верите? Потому что видели Гоблина своими собственными глазами?" – спросил я.
"Я не говорю, что верю хотя бы одному твоему слову, – резко парировала Жасмин. – Я просто говорю, что видела Гоблина. А больше сказать мне нечего".
"Вы знаете, кем была Ревекка?" – спросил я, по очереди оглядывая всех присутствующих.
Никто не проронил ни слова.
"Придется пригласить в дом священника, – заявил Папашка тем же безжизненным тоном, каким говорил теперь всегда. – Я позову отца Мэйфейра. А то слишком много призраков зачастило к нам, и мне наплевать, если одним из них была Вирджиния Ли".
"А ты, маленький идиот, – повернулась ко мне Большая Рамона, – перестань сиять из-за того, что все тебе верят, и втемяшь себе в башку, что ты чуть не спалил весь дом".
"Чертовски верно сказано, – заметила Жасмин. – Я не говорю, что не верю, будто ты видел это создание, эту тварь, эту женщину, но мама права: ты, черт тебя побери, чуть не спалил Блэквуд-Мэнор. Устроил пожар, будь оно все проклято".
"Послушайте, я все это знаю, – обиженно ответил я, действительно оскорбившись не на шутку. – Но кто она такая? Почему хотела сжечь дом? Она что, умерла на острове? Другого объяснения я не вижу".
Папашка поднял руку, призывая всех к молчанию.
"Не важно, кто она такая. Если она и умерла где-то там, то от нее уже ничего не осталось. А ты делай так, как я тебе велел: крестись".
"И не смей больше попадаться ей на крючок", – вставила Лолли.
Они еще с полчаса продолжали в том же духе: распекали меня на все корки. Когда я вышел из кухни, голова гудела. Я вновь и вновь вспоминал свою близость с незнакомкой, хотя признаться в этом своим домочадцам ни за что бы не осмелился, и чувствовал, что должен уйти.
Я оказался в гостиной. Наверное, зашел туда, желая убедиться, что это та самая гостиная, которую я знал, а не та, что пригрезилась мне в видении, и невольно уставился на портрет Манфреда Блэквуда. Сколько гордости и достоинства в его бульдожьей физиономии! Поразительно, какой разнообразной бывает красота. Большие скорбные глаза, приплюснутый нос, выпирающий подбородок и рот с приподнятыми уголками – все сочеталось гармонично и казалось величественным. Я невольно заговорил с ним, бормоча, что он-то знал, кто такая Ревекка Станфорд, но я тоже скоро узнаю.
"Почему ты не пришел, чтобы остановить ее? – обратился я к портрету, глядя, как на нем играет свет. – Почему появилась Вирджиния Ли?"
Я прошел в столовую и взглянул на портрет Вирджинии Ли. Вспомнил, как видел ее, живую, в движении, вспомнил ее голос, маленькие голубые глазки, горящие яростью и злобой. На меня вновь накатила дурнота. Я даже обрадовался ей, так как мне стало легче различать смутные голоса, которые до этой минуты сводили меня с ума, бормоча что-то неразборчивое.
"...плохо обращаться с моими детьми".
Душераздирающий плач.
"Я боюсь, что умру и кто-то будет плохо обращаться с моими детьми".
Хор в гостиной распевал молитвы Святого розария.
Плакала женщина.
"Очень плохо обращалась с моими бедными детишками".
"Вирджиния Ли, – сказал я. – Я не хотел этого делать". Но в ответ – молчание, портрет безмолвствовал, и молитв я больше не слышал. Но изо всех сил старался припомнить то, чего никогда не происходило. Меня охватила сонливость. Я должен был прилечь.