Нет, те, кого видел он вокруг теперь, стократ прекраснее. И смуглый золотоглазый мечтатель Къолар, и широкоплечий насмешливый Орэйн, Гэллор, всегда задумчивый и сосредоточенный, и порывистая Аллуа, и царственная Оннэле Кьолла…
— Послушай, Гортхауэр… я только сейчас подумал… — Странник выглядел смущенным. — Какого же цвета глаза у Учителя?
А правда — какого? Светло-серые? Зеленые? Голубые? Разве различишь цвет звезд?.. Ему приходили в голову только сравнения: небо, море, звезды… Но ведь небо не всегда голубое, не всегда зелеными кажутся воды моря… Молния?.. Лед?..Сталь?..
— Не знаю. Я не знаю.
Разными были они — Ученики Мелькора, Эллери Ахэ. Были те, под чьими руками начинал петь металл и оживал камень. Были понимавшие язык зверей и птиц, деревьев и трав, и те, кто умел читать Книгу Ночи…
И тот, кто лучше прочих умел слагать песни, звался Черным Менестрелем. Девятилучевая крылатая звезда была знаком его: совершенствование души, путь крылатого сердца. Похожи и непохожи были его баллады на те, что пел золотоокий майя; может, потому, что жила в них неведомая печаль. И туманились глаза тех, кто слышал песни его.
Не будем спорить о красоте. Не будем спорить о бесчувственности Валар.
Но почему менестрель-то Черный? Вроде войны черного с белым, Тьмы со Светом пока еще нет. Стало быть, уже поздняя вставка. Как и вообще эти листки. И все же — кем был писавший это? Откуда он был родом?
И тот, кто видел знаки Тьмы, нашел способ записывать мысли. Он создалруны, чтоможно было писать на пергаменте пером и кистью, и те, что можно было высекать на камне и вырезать на дереве. И среди Эльфов Тьмы носил он прозвание Книжника, а имя его было Къертир.
И тот, кто слышал песни земли, облекал их в форму сказок — странных и мудрых, радостных и печальных. Так говорил он: «Наши дети полюбят эти сказки; когда начинаешь открывать для себя мир, он кажется полным чудес и загадок — пусть же будет так в тех историях, что будут рассказаны им…» Мелькор улыбался, слушая его; и называли его — Сказитель, а имя его было Айолло.
Разными были они, но схожими в одном: все они называли себя Людьми, ибо, хотя и были изначально эльфами, избрали они путь Смертных; но жизнь их была столь же долгой, сколь жизнь Перворожденных, и усталость не касалась их — разве успеешь устать, когда вокруг столько неизвестного, нового и прекрасного? И мир ждет прикосновения твоих рук и радуется тебе, и твое сердце открыто ему…
И радовался Учитель, видя, как растет мудрость и понимание учеников его.
И был в Арте мир. Но недолго длился он.
Я не очень понял, что значит в этом случае Путь Смертных. Если жизнь их столь же долгая, что и жизнь эльдар, то нет смысла в выборе Смерти, ибо Смерть эта так и так настанет в Конце Времен, когда придет срок Арде исчезнуть. И если усталость не касалась их — то это не смерть смертных. Смертный — как сейчас считают — должен был умирать, когда душа уставала жить в теле, и тогда человек сам отпускал ее на волю, в дальнейший путь. А к чему же смерть, если ты не устаешь и жизнь твоя бесконечна? В этом случае выбор Смерти — только слова, и ничего более. Я боюсь, что Мелькор просто обманул своих учеников, как и многих других.
Мне жаль их.
А эта повесть и вправду похожа на грустную сказку. Правда, в основе каждой сказки лежит истина, хотя и обрастает она потом вымыслом, как дно заброшенного корабля — ракушками. Хорошо. Что-то начинает проясняться. Если я пойму мысли этих Эллери, я смогу понять и все остальное.
И откуда все же эта Книга? Кто собрал все эти листки воедино, разложил их по времени событий… Борондир? Кто-то другой? Откуда она сюда попала? Зачем? Когда?
Похоже, кто-то пытался сделать свод сказаний. Но они такие пестрые, что Книга напоминает плохо сшитое лоскутное одеяло. Тут необходим толкователь. А это может быть только в том случае, если черные верования — не просто верования, а хорошо проработанное учение. А если так, то должны быть и учителя, не просто проповедники, как мой Борондир…. Где? Кто?
На эти вопросы я пока не находил ответа. Борондира спрашивать не стану. Я постараюсь поначалу разобраться сам. Не люблю истин на блюдечке.
Тут было еще много небольших повествований о жизни этого народа, Эллери Ахэ. Часть была написана на синдарине, часть на ах'энн. Рассказы о повседневной жизни, о разговорах с Учителем, о веселых забавах, обо всем. Как будто кто-то с тоской утраты вспоминал мельчайшие подробности прошлого, нарочно растравляя рану. Какой-то надрыв во всем, какая-то чрезмерность — и в описаниях, и в чувствах…
В этом есть какая-то неестественная привлекательность. Та же самая, которая собирает толпы во время публичных казней или человеческих жертвоприношений в дальнем Хараде — люди жалеют жертву, поскольку она страдает, но, если казнь будет отменена, люди будут разочарованы, поскольку лишатся будоражащего душу зрелища.
Все это как перетянутая струна. И звучит фальшиво, и в любой миг может лопнуть.
Вообще все это чрезвычайно любопытно и странно — ведь Мелькор делает то же самое, что и Валар. Те уводят эльфов в Валинор, чтобы укрыть их от мира, — так же поступает и Мелькор. Создает себе избранный народ, уводит их в некую землю, где учит их так, как считает нужным. Кто более прав?
Если в Валиноре эльфы могут не слишком заботиться о хлебе насущном — хотя откуда нам это знать? — то здесь, в Эндорэ, этот хлеб достается весьма тяжким трудом. В Эндорэ земля не течет млеком и медом. А здесь они живут без забот — или Мелькор сделал так, что земля давала им все? И как же они могли тогда выжить сами по себе?
Эльдар ушли из Валинора против воли Валар. Им никто не помогал. Никто не указывал им Путь и не подносил знания на блюдечке. Их никто не опекал — но они выжили, несмотря на то, что остались одни против всего мира.
А что стало с этими?
И как же Борондир? Так и будет сидеть и мучиться неизвестностью, пока я корплю над Книгой? Нужно отвлечь его каким-то занятием… Или дать все же ему возможность продолжать переложение Книги на современный всеобщий?
Нет, есть кое-что более полезное… Пускай-ка сделает мне полный словарь ах'энн, с основами языка, с правилами построения фразы, с историей языка, если сможет. И дело полезное — для меня, и скучать не будет. Надо еще приказать, чтобы беднягу почаще гулять выводили и передавали мне все его просьбы. Вообще, надо ему устроить кое-какие послабления. Нравится он мне чем-то. Не знаю чем — но нравится.
ГЛАВА 7
Месяц нинуи, день 6-й
Приходится заниматься не только Книгой, других дел тоже хватает. Снова заговорили о харадском посольстве. Похоже, все же сие событие состоится. Что означает очередные немалые хлопоты для Тайной Стражи.
Одно хорошо — я изрядно продвинулся в изучении ах'энн и читать теперь могу и без помощи Борондира. Он составил неплохой глоссарий, что весьма помогает в прочтении многих текстов. Язык чрезвычайно символичен, и, видимо, подобная символика была весьма в ходу даже в обыденной жизни. Это затрудняет прочтение, но я все же справляюсь.
Вчера я передал Хамдиру свои выписки, сделанные для него. Не помню, чтобы Хамдир хоть когда улыбался, — вид у него вечно мрачный и кислый. Как будто этот человек давно уже разуверился в том, что в жизни есть вообще что-нибудь хорошее и что стоит этого хорошего ожидать. Он всегда готовился к худшему. От него я и выяснил, как попал к нам Борондир. Когда я упомянул о нем, Хамдир мгновенно сменил унылый вид усталого сторожевого пса на свирепый охотничий оскал и зарычал — в переносном смысле.
— Этот? — Ноздри его раздувались. — Уж он мне попортил крови, мерзавец! Я его спрашиваю: «Как ваше имя?», а он мне в ответ выдает: «Ежели считать имя обозначением определенной личности, то мое имя вас занимать не должно, поскольку вам любопытна не моя личность, а деяния, оной личностью совершенные, потому я делаю вывод, что вам мое имя знать не обязательно, поскольку полезных вам сведений оное не содержит». Это вместо простого «не скажу» или «пошел ты»! И так все время. А что? — Он посмотрел на меня с затаенной надеждой, что мне тоже досталось.