Письмена были чем-то знакомы, но в то же время какие-то иные. Однако Элион был Нолдо, да и немного понимал речь тех, у кого ныне был в плену. Сначала с трудом, потом все легче разбирая такие похожие и непохожие письмена и слова, он погрузился в чтение – где-то читая, где-то угадывая и домысливая. Хотя писал явно враг, все-таки было немного неловко…
"Звезда моя, королева Севера!
Каждый час, проведенный вдали от тебя, кажется вечностью. И лишь то, что ты не забыла меня, согревает душу. Глупо, конечно, но я почему-то боялся, что не смогу вспомнить твое лицо… А потом понял, что помню, помню все. Я часто теперь возвращаюсь мыслью к нашей первой встрече. Я взглянул на тебя, и показалось мне – глаза твои сияют, как ясные голубые звезды, недостижимо-далекие и манящие… Я помню каждую мелочь. Твое темное платье, расшитое серебром, было похоже на траву, едва тронутую инеем, на которую опустились две снежно-белых прекрасных птицы – твои руки… Те мгновения, что ты молчала, длились бесконечно, но когда заговорила, голос твой показался звоном замерзших ветвей под первым теплым ветром, когда только-только сердце начинает предчувствовать весну. Если бы ты знала, моя королева, как я хочу снова услышать твой голос, твой смех, похожий на песню лесного ручья… Когда ты смеешься, кажется – весь мир радуется вместе с тобой. Я будто вижу сейчас твое прекрасное счастливое лицо, твои волосы – водопад бледного золота…"
Там были еще стихи – непривычные, странные и прекрасные; Эльфу казалось – от строк веет музыкой, ласковой и почему-то печальной. Он и не знал, что Люди способны на такое.
"…Я обещал тебе, любовь моя, рассказать об Учителе. Я стоял на страже, когда он подошел ко мне. Он назвал меня по имени – до сих пор удивляюсь, как он помнит всех нас, – и спросил, что меня тревожит. Я не хотел отвечать – подумал, какое ему дело до таких пустяков? Но он посмотрел мне в глаза – показалось, он читает в моем сердце, и я рассказал ему все о нас. Все, от начала до конца. И, когда я окончил рассказ, то увидел, что он улыбается. Чуть заметно, уголком губ. Он сказал: «Я хотел бы побывать на вашей свадьбе. Услышать, как поет Илха, твоя госпожа… – а потом остановился и закончил уже совсем другим голосом. – А впрочем, не стоит». И, знаешь, что-то было в его голосе такое, отчего у меня сжалось сердце. Я понял – ведь его лицо изуродовано, и он не любит появляться на людях, особенно в час их радости. Знаешь, когда он улыбается, в ранах выступает кровь… Я не знаю, почему они никак не заживают – так долго… Я даже слышал однажды, как его называли – «Тот, кто не улыбается»…
Я что-то говорил ему, сам не понимая, что говорю, что-то доказывал, убеждал… А он вдруг сказал так грустно: «У тебя доброе сердце, мальчик». И ушел. Я смотрел ему вслед, и внезапно понял, как невероятно одинок этот мудрый и сильный человек. Как беззащитен – при всей своей силе. То бремя, что легло на его плечи, не по силам простому смертному. А он – один. Судьба слишком жестока; разве он менее заслужил счастье, чем мы?.."
Ниже была приписка – неровным торопливым почерком:
«Я перечел письмо. Не знаю, можно ли писать такое, не кощунство ли – даже думать так. И неожиданно поймал себя на том, что совершенно забыл: ведь он…»
Здесь запись обрывалась.
…Вскоре он познакомился и с хозяином этой обители – светловолосым золотоглазым северянином лет двадцати двух. Звали северянина Хонахтом, и оказался он вовсе не книжником, как полагал Элион, а воином. Зачем ему столько книг – он, конечно, объяснял, но Элион до конца так и не понял; для него это мало вязалось с обликом воителя.
Говорить с человеком было странно, иногда тяжело; Элион зачастую не понимал его. Но человек не был ему ни ненавистен, ни неприятен: не враг, просто – другой. Однажды Элион решился высказать ему одну неотвязную мысль:
– Послушай, на что тебе Тьма? Я же вижу – в тебе зла нет. Все еще можно исправить. Ты умен, ты способен понять ошибку… Принеси покаяние, пади на колени перед Великими – ты будешь прощен, верь мне! Ведь ты просто обманулся, запутался…
Человек помолчал немного, потом сказал:
– Знаешь, почему я останусь здесь?
Заглянул Эльфу в глаза и продолжил тихо и очень серьезно:
– Учитель никого не заставляет становиться перед ним на колени.
"…Ты знаешь, что равным воинскому искусству почитаю я искусство исцеления, потому и призвали меня к этому пленнику. То был Эльф из племени Нолдор, и, увидев его, я ужаснулся: я понял, что он сходит с ума. Может, по недомыслию, может, по какой другой причине его заточили в подземелье. Вечное безмолвие и мрак могут свести с ума человека; для Эльфа же это поистине подобно смерти. Вид его был страшен; он бредил, он плакал и проклинал в бреду, он молился, он говорил что-то о звездах и свете… И тогда я вывел его к свету. Он немного пришел в себя, и, знаешь, что-то перевернулось у меня в душе, когда я увидел, как он тянется к солнцу. Словно беспомощный ребенок, ищущий защиты. Тогда-то я и понял, почему Учитель называет Элдар бессмертными детьми… Я понимал, что вернуть его во мрак означает убить его. И я просил милости для него у Учителя. Я просто не мог по-другому.