Тишина звенит от напряжения. Как можно сказать такое? Как можно даже помыслить о таком? Почему молчит Король Мира?
Манве заговорил не сразу. Было видно, что ему тяжело дается каждое слово:
– Речи твои горьки, сестра наша, но во многом справедливы. Не мне решать и судить ныне. Я – один из равных; и кто из нас безгрешен и чист перед Единым? Судьба Мелькора, как и судьба каждого из нас, в руках Отца; так да будет над ним суд Единого.
Ниенна растерялась. О чем говорит Манве? Но следующие слова Короля Мира заставили ее вздрогнуть:
– Пусть решает поединок. Эру дарует победу правому. Изберите ныне достойного быть судьей в поединке, и первый я склонюсь перед ним, ибо он станет глашатаем воли Эру.
Тогда вступил в Маханаксар Курумо, поднял со сверкающих плит сапфировую корону и, преклонив колена перед троном Манве, склонив голову, подал венец Владыке Валинора.
– Справедливый и милосердный! Воистину, ты Король Мира волей Отца Всего Сущего! Лишь ты достоин властвовать в Арде. Прими же венец свой, да свершится суд твой, ибо это суд Единого!
– Нет… я недостоин…
Манве склонил голову. И, приняв венец из рук Курумо, Королева Мира возложила его на чело своего супруга.
– Такова воля Великих, – промолвила она. – Тяжел удел Короля Мира, но тяжесть эта возложена Отцом на твои плечи.
Манве прикрыл глаза. Голос его прозвучал ровно и тяжело:
– Кто из Валар станет вершителем воли Единого?
Могучий Тулкас давно уже сидел, сжимая кулаки. Слова Ниенны были ему непонятны: для него исход суда был ясен, он не мог и предположить, что кто-то вступится за Проклятого; все происходящее вызывало в нем глухое раздражение, но заговорить без позволения Короля Мира он не решался. И сейчас, услышав слова Манве, он сорвался с места. Это был его час.
– Позволь мне! – прорычал он.
– Да будет так, – голос Короля Мира был почти беззвучен, но его услышали все.
– Милосердия, о Манве! – крикнула Ниенна. – Мелькор не может сражаться, он ранен!.. Это против чести!
Тулкас дернулся, темнея лицом.
– Суд Эру не может быть неправедным. Поединок будет честным. Ауле, Великий Кузнец, подай Меч Справедливости брату моему, – прошелестел голос Манве. – Ты же, могучий воитель Тулкас, вступишь в бой, не имея иного оружия, кроме короткого кинжала. И да свершится суд Эру.
…Проклятый поднялся с трона и принял меч. Меч Справедливости – изящная вязь золотых знаков на клинке, четырехгранные бриллианты в тяжелой витой рукояти червонного золота: слишком знакомая работа. Внешне такое украшение кажется даже удобным – тому, кто никогда не сражался: рука не соскользнет с гладкой рукояти. Красивая и бесполезная игрушка. Меч Короля Мира, призванный быть знаком карающей власти, но не оружием, и острые грани алмазов впиваются в обожженные ладони: утонченное издевательство.
Он понял сразу, что не сможет поднять меча. Просто не было сил. Понял и Тулкас и убрал руку с рукояти кинжала. Это не понадобится. Великий воитель шагнул вперед, зло оскалился, встретившись глазами с Проклятым. Тот не отвел взгляда от искаженного ненавистью лица.
«Что делаешь, делай скорее».
Тяжелый удар заставил Мелькора отступить на шаг – из сверкающего центрального круга на плиты золотистого песчаника, присыпанные алмазной крошкой.
Второй удар пришелся в плечо. Мелькор пошатнулся и упал на одно колено; лезвие меча вошло меж плит, и обожженная рука судорожно стиснула рукоять.
– На колени! – прошипел Тулкас. – На колени, раб!
Он хотел ударить снова, но Король Мира поспешно поднял руку:
– Остановись, воитель! Довольно. Правосудие свершилось.
Намо впился пальцами в подлокотники трона.
«Правосудие… а я, безумец, от кого ждал я справедливости! Брат мой…»
Словно его отчаянная мысль была услышана Проклятым – он обернулся, и скорбная усталость этих потемневших глаз была Владыке Судеб страшнее обвинений. Но ни смирения, ни покорности не было в них.
Никто не поднял его. Он должен был выслушать приговор на коленях, как покорный.
Он смотрел в небо поверх головы Манве. Пылающий мертвым светом купол, с которого бьют острые прямые нестерпимо-яркие лучи, мучительно режущие усталые глаза.
Он уже давно все знал.
Ему было безразлично.
Он молчал.
Он не хотел, чтобы последней памятью Арды для него стало – это: безжизненный и беспощадный свет, отвесно падающий с мертвенно-белого неба.
Он вспоминал – словно опять летел над Ардой на крыльях черного ветра. Словно трепетная звезда – сердце Эа – билась в его ладонях. Мир пел, и снова он слышал музыку Эа, музыку творения. Музыку Арды. На какой-то краткий миг он был счастлив, он улыбнулся. И эта улыбка – сейчас – была страшнее, чем его шрамы.
А потом он увидел это лицо.
Бледное до прозрачности, тонкое, залитое слезами прекрасное лицо.