И все же скучно было ей одной. И потому появились в мире поющие деревья и говорящие цветы, цветы, что поворачивали свои головки к Солнцу всегда, даже в пасмурный день. И были цветы, что раскрывались только ночью, не вынося Солнца, но приветствуя Луну. Были цветы, что зацветали только в избранный день, – и не каждый год случалось такое. Ночью Колдовства она шла среди светящихся зловеще-алых цветков папоротника, что были ею наделены спящей душой, способной исполнять желания. Но такое бывало лишь в избранный час. Со дна прудов всплывали серебряные кувшинки и мерно покачивались на черной воде, и она шла в венке из мерцающих водяных цветов. Она давала души растениям, и они говорили с нею. И духи живого обретали образы и летали в небе, качались на ветвях и смеялись в озерах и реках.
И вырастила она растения, в которых хотела выразить двойственность мира. В их корнях, листьях и цветах жили одновременно смерть и жизнь, ибо полны были они яда, который при умелом использовании способен был приносить исцеление. Но более всего ей удавались растения, что были совсем бесполезны, и смысл их был лишь в их красоте. Запах, цвет, форма – ей так нравилось колдовать над ними! Она была счастлива, и с ужасом думала о возвращении. Ей казалось: все, что она создала, будет отнято у нее и убито… Но она гнала эти мысли.
В тот день она разговаривала с полевыми цветами.
– Ну, и какая же от вас польза? Что мы скажем госпоже Йаванне в вашу защиту, а? Никакой пользы. Только глазки у вас такие красивые… Что же мы будем делать? Как нам оправдать наше существование, чтоб не прогнали нас?
– Наверное, сказать, что мы красивы, что пчелы будут пить наш нектар, что те, кто еще не родились, будут нами говорить… Каждый цветок станет словом. Разве не так?
Весенний Лист обернулась. Кто-то стоял у нее за спиной – высокий, зеленоглазый, с волосами цвета спелого ореха. Одежда его была цвета древесной коры, а на поясе висел рог охотника. Сильные руки были обнажены до плеч, волосы перехвачены тонким ремешком. Весенний Лист удивленно посмотрела на пришельца.
– Ты кто таков? – спросила она. – Зачем ты здесь?
– Я Охотник. А зачем – зачем… наверное, потому, что надоело смотреть, как Ороме воротит нос от моих тварей.
– Как это? – засмеялась она. Смешные слова – «воротит нос».
– Говорит, что мои звери бесполезны. Он любит лошадей, собак любит – чтобы травить зверей Мелькора. Да только есть ли эти звери? А в Валиноре он учит своих зверюг травить моих тварей… Я говорил ему – не лучше ли натаскивать собак все же в Эндорэ, на злых зверях… А он убивает моих. Тогда я дал им рога, зубы и клыки – защищаться. А он разгневался и прогнал меня. Вот я и ушел в Средиземье. Вот я и здесь, – он широко улыбнулся. – Зато тут никто не мешает творить бесполезное – так он зовет моих зверей. А я думаю – то, что красиво, не бесполезно хотя бы потому, что красиво. Смотри сама!
И она видела оленей, лис – ярких, словно язычки пламени; видела волков – Охотник сказал, что они еще покажут собакам Валинора. И отцом их был Черный Волк – бессмертный волк, волк говорящий. И они ехали по земле: она – на Белом Тигре, он – на Черном Волке. И не хотелось им расставаться – они творили Красоту. Охотник сотворил птиц для ее лесов и разноцветных насекомых – для трав и цветов; зверей полевых и лесных, и гадов ползучих; и рыб для озер, прудов и рек. Все имело свое место, все зависели друг от друга, и все прочнее Живая Красота связывала Охотника и Весенний Лист. Но то здесь, то там встречались странные существа, им неведомые: птицы-бабочки, похожие на россыпь драгоценных камней, кружили над причудливыми цветами, или крылатая рыба вдруг взлетала над гладью моря, или похожий на лисицу большеухий зверек с темными умными глазами настороженно выглядывал из-за песчаного холма; а однажды, забравшись высоко в горы, они нашли там, среди холодного камня, цветок, похожий на серебристую звездочку… Словно кто-то был рядом, и этому «кому-то» нравилось удивлять их неожиданными дарами; а иногда он по-доброму подсмеивался над ними – как это было, когда они сидели возле теплой ленивой речушки, а на корень дерева вдруг выбралась пучеглазая рыбешка и уставилась на них в недоумении. Ити даже вскрикнула от неожиданности, а потом рассмеялась невольно – уж очень чудная была тварь, и в налетевшем внезапно порыве ветра им послышался еще чей-то смех, но чей – они не знали… Между собой они называли этого, неизвестного – другом, и думали, что, верно, бродит по земле кто-то, подобный им, и творит чудеса – веселые или светло-печальные; только почему-то не показывается им на глаза.