– Нет-нет. Я, знаешь ли, могу сказать только одно: это выбор. Он есть у тебя и сейчас, но ты – изначально есть ты. А когда ты сможешь выбрать… нет, трудно объяснить…
– Значит, смерть – это благо?
– Нет! Но и не надо бояться ее. Это – не конец. Но потеря всего, что так тебе дорого… Я не знаю. Я не умирал. Я же Вала… Словом, это право создать себя заново, прожить другую жизнь – но лишь прожив достойно эту, сделав выбор еще сейчас. Послушай, а может я тоже когда-то жил, только ничего не помню? Откуда я знаю все, что знаю? Откуда моя сила? Ох, девочка, ты умеешь спрашивать…
– Я не хотела, право же!
– Да нет, ты правильно поступила. Ладно, сегодня не тот день. А кому ты подаришь венок?
– Надо же сделать приятное Гортхауэру!
Девушка замолчала. Затем серьезно посмотрела в лицо Мелькору:
– А ты кому подаришь венок?
– Я… я не знаю… не думал!
Девушка улыбнулась – но как-то невесело.
– Я знаю, кто ждет твоего венка. Это не я, не думай.
– Кто тогда?
– Этого я не скажу. Прости.
Сейчас все в мире казалось ему новым, непривычным, неизведанным, все вызывало в нем радостное изумление. Прав был Учитель, назвав тот весенний день – днем его рождения. Он жадно впитывал в себя красоту мира, потому что знал уже, знал наверно – это последняя весна, и никогда не суждено ей повториться…
Учитель сказал – Арта предчувствует беду. Да, так… Никогда еще не были так обреченно-прекрасны цветы, так чисты и печальны птичьи голоса, никогда не поднимались так высоко голубоватые горькие травы. Или – это только кажется ему? Словно Арта прощается со своими детьми… Может просто взгляд изменился? Но только никогда прежде в дни весны не плакало звездами высокое ночное небо…
Гортхауэр бродил по лесу, когда вдруг – услышал. Он даже не сразу понял, что это: показалось – песнь Арты звучит в нем. И замер, не решаясь подойти ближе, словно боялся спугнуть трепетную чуткую птицу. Человек поет так, лишь когда он один, и нет дела до того, что подумают о его песне другие.
Постепенно он стал различать слова:
Прозрачно-зеленая льдинка – печаль, легкий вздох белокрылой зимы – тебе не увидеть высоких вершин, не услышать
Северный Ветер, недолог твой век…
Надломленный стебель полыни, тебе не быть вплетенным в венок, родниковой водой серебристых лучей не омоет тебя Луна; ты останешься горечью памяти на губах…
И мне из цветов и звезд венка уже не сплести:
Горькие воды моря таят жемчужины скорби, не дойти до светлых долин, где встречи трава растет…
Серебряной нитью жизни цветы перевить не сумею – легче, чем тонкую паутинку западный ветер ее разорвет…
Лишь трава разлуки так высока…
Майя слушал, затаив дыхание. Было мучительно неловко – словно случайно подслушал чужую тайну, – но уйти не мог: заворожил летящий голос.
Он узнал поющую – по длинным серебряным волосам. Он не понимал, что с ней, что происходит с ним самим, – просто было горько и светло, словно пришло знание неизбежного, словно нашел ответ на давно мучивший его вопрос.
Она умолкла, подставив лицо свету первых звезд. Нужно было уходить. Теперь он не имел права оставаться. Майя бесшумно растворился в сгущающихся сумерках. Он знал, что уже никогда не забудет…
…Чуть позже Гортхауэр решил, что должен принести Элхэ что-нибудь в дар об этой встрече. Нет-нет, конечно, он не скажет ей, что – слышал. Просто – так надо. Прощальный дар, как эта песня – прощание.
Странно и пугающе – день начался с веселого сумасшествия, а кончился тревожным раздумьем. Майя медленно брел домой. Слева, где-то далеко-далеко, догорал закат. Однако было еще довольно светло, и звездчатка в сумерках словно светилась. Гортхауэр замер. Почему раньше он не замечал этих цветов? Конечно, роскошный ландыш, восковая чаша с густым дурманящим ароматом, великолепен; но когда везде – ландыши, ландыши, ландыши – просто устаешь. Он наклонился получше рассмотреть цветы. Маленькие белые звездочки без запаха, словно вплетенные в пышную путаницу тонких и ломких разветвленных стеблей с крохотными узенькими листьями. Сейчас вся и без того темная блестящая зелень звездчатки казалась совсем черной. Он осторожно взял три стебля – и в его ладонях оказался ажурный ворох зеленых нитей, в котором запутались звезды… Как в том уборе, что Гэлеон сделал для Иэрне. Майя улыбнулся. Вот и подарок от этого неповторимого дня…
Огни в окнах домов были такими уютными и добрыми, что у Майя стало тепло на душе, и неясная тревога и горечь улеглись и затихли. Он брел к себе, вертя в руках цветы – какая-то задумка должна была вот-вот обрисоваться, но что именно, он пока не знал.
– Ой, Гортхауэр! А Учитель тебя искал. Он тебя давно ждет, иди скорее!
Майя кивнул, и быстро пошел к дому Гэлеона – Мелькор сейчас гостил у него.
Майя вошел. С первого взгляда стало ясно, что Учитель тоже странно угнетен. Он хотел было спросить, но Вала заговорил первым:
– Тебе не кажется, что сегодня что-то тревожное в воздухе?
– Да. Как-то все неясно – такой день, а тяжело…
– Знаешь ли, я хотел поговорить с тобой. Помнишь, я говорил тебе о тех девяти детях?