– Отец мой, непокой поселился в душах Нолдор. Может, это воистину слова Мелькора подняли муть со дна наших сердец… Но, отец мой, как это ни ужасно – мне сдается, что во многом он прав! Или иногда истина и ложь идут по одной тропе? Может ли это быть? И как тогда отличить одно от другого? Знаешь ли, теперь мое сердце – как пойманная птица. Мне стало тяжело здесь. Что я могу? Все говорят – ты первая из дев Элдар, ты сильнее всех, умнее всех, прекраснее всех… Зачем мне это, если я ничего не могу? Ничего не могу изменить здесь так, как хотелось бы мне… Это, наверно, греховно, ведь нам говорили, что так начался путь Мелькора. Неужели мы в сердцах наших склоняемся к Тьме? Я боюсь себя, я не понимаю себя… Я хочу творить – творить в мире, покинутом нами. Что-то гонит меня туда.
– Но может так и должно быть? Не будет дурного, если ты откроешь думы свои Великим. Кому, как не им, знать о нас то, чего мы сами не знаем? Если это болезнь, то разве в Валиноре нет исцеления от любой горести?
– Нет, отец мой. Мириэль не вернулась.
Олве тяжело вздохнул.
– Не печалься. Ступай, откройся Великим. Не грусти, дитя мое.
Он налил из кувшина, сделанного из раковины, прозрачного зеленовато-золотого вина в чаши, и жемчужины закружились на дне.
– Это вино благословила Йаванна. Оно развеселит тебя. Не должно печалиться высоким духом! Дочь дочери моей, не печалься! Знай – если желания сердца твоего будут угодны Великим, и если путь твой поведет тебя в Забытые Земли – не заботься о корабле. Он уже ждет тебя. Смотри!
Олве поднялся и шагнул к витражному окну, толкнул створку – и она бесшумно открылась наружу. Зеленовато-золотые, как вино, волны тихо покачивали серебристо-белые корабли, и их сонные паруса слабо вздувались и вновь опадали, словно спокойно дышали. Серебристо-пепельные волосы Олве тихо шевелил ветер, широкие рукава его белого одеяния напоминали крылья чайки.
– Вот тот, – указал король. – Это мой корабль. Я дарю его тебе, дочь дочери моей!
…А что же было потом? Элдар не умеют забывать, нет им такого милосердного дара. Иногда невольно позавидуешь Смертным – им дано забвение. Или это возмещение за смерть? Одни Великие ведают…
…И медленно угас Свет, и звезды как тысячи кровоточащих ран испещрили небо. Угасал Свет, и вставал ужас в сердцах. Ночь бесконечная пала на Валинор, ночь, полная дымного чада факелов, ярости и боли.
Наверное, в хрониках все будет записано не так. Да и мудрые будут говорить по-другому – Элдар не забывают ничего, но не все, что было, дозволено запомнить. А было – застывшие, широко открытые глаза Финве, похожие на серое стекло. В первый раз Нэрвен видела смерть, и это было ужасно своей неестественностью. Настолько ужасно, что она даже поразилась своему спокойствию – она просто не могла воспринять этот ужас. Факельный свет придавал всему вокруг кровавый оттенок раскаленной стали. Ей казалось, что Феанаро сейчас так же опалит каждого своим прикосновением… И была – окровавленная рубаха Финве в руках полубезумного от горя и ярости Феанаро, и он швырнул ее в лицо посланнику Валар, обвиняя их в этом убийстве, ибо они – родня Моргота. Тогда впервые прозвучало это имя – Моргот, и сын убитого требовал у родичей убийцы виру за отца. На него было страшно смотреть – и невозможно не смотреть. Страшно было слушать его – и невозможно не слушать. Как болью пронзает укус огня, так сам огонь рассеивает тьму – опасен и прекрасен; так речь и вид Феанаро заставляли подчиняться ему – не с неохотой, а с яростным жестоким восторгом. Артанис назвал ее отец, но сейчас она была воистину Нэрвен. И была клятва – та самая роковая клятва в чаду и огне факелов, в хищно-алом блеске обнаженных клинков… И – едва ли не страшнее ярости Феанаро – слезы Нолофинве, алые, как кровь, в отблесках огня. Он не клялся – но меч его, взлетевший к небу, был его клятвой – клятвой мстить за отца. Это было понятно всем и без слов.
Именно тогда она поняла, что все изменилось. Теперь она должна была уйти, хотя также не давала клятвы. Ее вела месть, но куда больше – жажда изменить этот мир так, чтобы не видеть с мучительной неотступностью застывшие глаза Финве, чтобы, вернувшись, сложить к ногам Валар мир, избавленный от боли, горя и злобы… Кто знал, что самое страшное зло свершится в Валиноре, что злом будут сами Нолдор, что это зло они понесут в Сирые Земли… Кто знал…
Она первая принесла Тэлери подробные о случившемся. Олве нервно вышагивал по залу:
– Теперь тебе нельзя плыть.
– Нет, отец мой! Именно теперь. На мне нет греха. Должен же быть хоть кто-то, кто сможет образумить их? Я их крови. Мне поверят. Ведь, если не это, они прибудут туда в великом гневе и ярости и сгинут все!
– Но…
Олве не успел ответить. В зал вошел Эльф в серебристо-белом дворцовом одеянии и сказал, что Феанаро требует встречи…
Она помнила эту битву, короткую и страшную. Тогда Нэрвен воистину стала равной мужам, и кровь ее родичей до локтя обагрила ее руки. Это было страшно и красиво – убивать, и ужас в ее сердце боролся с восторгом. Помнила, как застыло все на миг, когда вдруг – глаза в глаза – она встретилась с Феанаро. Потом судьба развела их.