Так и будет. Арта выпьет его до капли, как земля пьет этот недолгий дождь. На что нужна чаша, если нечем наполнить ее вновь? Наверно, уже не будет ни больно, ни страшно: останется только это чувство звенящей пустоты – пустоты, которую нечем заполнить. И куда, зачем тогда идти ему, что делать с бесполезным своим бессмертием…
А ночь смотрела на него ясными и печальными глазами звезд, и помимо воли он начал вслушиваться в ту Песнь, которую никогда не узнаешь до конца, даже прожив тысячи лет – загораются и гаснут звезды, рождаются и умирают миры, а Песнь живет…
Он медленно поднялся, постоял, вытряхивая запутавшиеся в волосах хвоинки и, осторожно ступая по живой земле, пошел по краю Долины, пытаясь различить в Песне Арты отдельные мелодии – гор, цветов и трав… На этот раз Белый Единорог не вышел ему навстречу. Ничего, он останется на ночь в доме Наурэ и уйдет на рассвете, простившись с Учеником, с Долиной, с Единорогом, с этой землей… И ему мучительно захотелось хотя бы эту, последнюю ночь провести не в одиночестве: он ускорил шаги, чтобы быстрее добраться до узкой змеящейся тропинки, ведущей к дому в горах.
Дом был пуст. Он понял это сразу, еще не успев подняться на порог; понял, несмотря на то, что в окне мерцал маленькой звездой магический светильник. И все же вошел.
…Голубовато-белое пламя в хрустальном кубке, до половины исписанный лист пергамента на столе… Он склонился над рукописью. «Трава алгелэ листья имеет узкие и заостренные, густо-фиолетовые, с серебристыми прожилками. Цветение начинается с пятого дня знака Йуилли; цветы мелкие, собранные в колос, бледно-фиолетовые, подобные звездам о семи лучах, запах имеют сладковатый; семена небольшие, исчерна-красные. Отвар из цветов и молодых листьев помогает от грудных болезней и кровавого кашля. Полную силу цветы имеют при первых вечерних звездах знака Тайли; семена же, растертые и смешанные с соком ягод ландыша, успокаивают сердечную боль. Время для сбора семян – первые два часа пополудни трех последних дней знака Тагонн, но лишь при погоде сухой и солнечной…»
На этом манускрипт обрывался.
Он постоял посереди комнаты, раздумывая, не оставить ли что-нибудь на память. Нет, не нужно; Наурэ огорчится, узнав, что они разминулись.
«Прощай, Ученик».
Он вышел, притворив дверь. Тропа уводила дальше в горы, поворачивая на юг. И с каждым шагом все отчетливее становилось чувство тревоги.
Остановился на краю обрыва: тропа резко сворачивала вправо, на закат, вниз уходила острыми уступами скальная стена. Его охватило жгучее желание еще раз распахнуть бессильные больные крылья – хотя бы несколько мгновений полета, ветер примет и поддержит его, не может не поддержать – всего несколько мгновений, так мало – снова, в последний раз испытать это щемящее чувство… Преодолевая режущую боль, он распахнул крылья – ветер ударил в них, как в паруса, словно отталкивал от края пропасти, хлестнул по глазам, заставив зажмуриться.
«Учитель…»
Ортхэннэр?..
«Учитель, я ждал тебя, я жду тебя – столько лет… мне иногда кажется, что ты не вернешься, и тогда становится холодно и пусто, как ребенку, заблудившемуся в ночном лесу, продрогшему и обессилевшему… Мне был неведом страх – а теперь я боюсь, что ты не возвратишься. Я никогда не смогу сказать тебе этого – но если бы ты знал, если бы ты слышал меня сейчас, Учитель… Столько людей в твоем замке – а мне холодно и пусто, так одиноко, словно стою на равнине под ледяным ветром, и ветер летит сквозь меня – если бы ты мог услышать, если бы ты знал, как я жду тебя – бесконечны часы Бессмертных… Я знаю, ты там, где нуждаются в тебе, а потому даже наедине с собой не смею сказать, как ты нужен – мне… Я жду тебя – возвращайся, Учитель…»
Он прижался к камню щекой, вслушиваясь. Нет, больше ничего. Только горное эхо донесло – тень слова, шепот ветра, шорох осыпи – «Учитель…» А может, показалось.
Он пошел вперед – ощупью, не сразу решившись открыть глаза.
– …Что ты? – Наурэ оглянулся на Единорога – тот казался статуей, отлитой из лунного света, только раздувались чуткие ноздри и мерцали миндалевидные глаза.
«Он был здесь. Ты не чувствуешь? У боли горький запах. И еще – кровь. Ты не чувствуешь?»
Только теперь Наурэ понял, что так тянуло его к дому.
– Учитель?! Он… был здесь? Как же я… Он вернется?
«Нет. Разве ты не слышишь? Терновник говорит – прощай… Он не придет больше».
Наурэ не хотел, не мог верить – и все же поверил сразу.
– Никогда… – шепотом. – Почему… Почему он не дождался меня?.. Может, я еще успею…
«Нет. Он ушел далеко. Он не хотел тебе боли».
– А это – разве это не боль?! – крикнул Наурэ, сжимая кулаки.
«Гэллэн…»
– Подожди… – человек провел рукой по лбу, потер висок, начиная что-то смутно осознавать. – Ушел, говоришь ты?..
«Гэллэн… Он не хотел, чтобы ты сам увидел. Он больше не может летать».
Человек медленно опустился на землю.
– Почему?..
«Ирисы говорят… и лес. Я не знаю ответа, Гэллэн».
Человек долго молчал, потом с трудом встал на ноги, сделал шаг к дому – ссутулившись, бессильно опустив руки, – и, внезапно обернувшись, крикнул в ночь: