Как предречено, придут последние времена и останутся последние люди. В этом тайна и намек. Что это за люди? Это люди лишние, это ду́ши уродливые. Веру забывшие, облик человеческий утратившие, оскотинившиеся, озверившиеся. Просто будут плыть они по течению жизни и просто сходить без Бога. Вся жизнь их будет в ненависти, и чем дальше, тем больше будет их ненависть бесчеловечная и потеря святого начала в себе.
Как же так - вы спро́сите? Неужто есть лишние для Бога, для милосердия Его? Безгранично милосердие Божие, и нет для него ни лишних, ни избранных среди тех, кто приходит к Нему. Вспомните притчу Христову про пастыря и заблудшую овцу. Все - дети Божьи, все Ему дороги. Но есть иные - проклявшие Бога, принявшие врага; они - лишние. Они сами от души бессмертной отказались в дерзком самоволии своем, и лишит их Бог души! Ни воскресения, ни прихода Спасителя, ни грозного Суда Его они не узнают - как прах они истлеют. Их жизнь - уже смерть, а смерть их - есть смерть вторая.
Дерзаю на сии слова, ибо, как во времена апостольские, настали дни гонений. Прости, Господи, согрешение мое!
Всех, всех Господь рассудит по делам и помыслам, и даже неверных, сомневающихся среди них, даже татей и злыдней и многих раскаявшихся простит в бесконечном Милосердии Своем, но проклявших Его отринет Бог от Себя, и тьма их ждет, и пустота во веки вечные! И много уже таких, лишних, в ком чувства животные и страсти диавольские и нет сердца человеческого, много! Их-то и возьмет в легкую добычу князь мира сего. Без них-то он ничто, он ими силен. Ненавидеть будут лишние праведных, и бить, и гнать, и мучить, и мало кто спасется. Вы, праведные, приуготовляйтесь к пути крестному!
Но вот придет день последний, придет, как "тать в нощи", и явится миру Утешитель и Спаситель в сияющих ризах, в Фаворском сиянии. И тогда в един миг всё прейдет. Всё, что мы мнили и ценным и великим, чем в жизни услаждались, чего домогались и людей обижали, чем радовались и чем печалились - всё уйдет, ничего не будет, кроме Совершенного Лика Божьего.
Многое мы знаем, ве́дома нам Благая Весть Господа нашего Иисуса Христа, но не всё, а в тот час мы будем знать всё, всё до последнего! Узна́ем мы Высшие Тайны Божии и позна́ем, зачем всё было так и весь замысел Божий. И что тогда будет - несказа́нно, выше это ума человеческого! Дерзаю я жалко лепетать и проклинаю дерзкий язык свой. Прости меня, Господи! Помолимся, други!»
И чего сказываю? Препустейший ведь человек, никакой во мне основательности, враль я московский. А вот все складываю, чего для? Передаю вам поучения угодника нового старца Иринарха. Славы мне, что ли? Куда такому нескладному! И вот ведь о чем говорим, о каких высоких материях рассуждаем: о Боге, о конце мира, об антихристе - не меньше, о вещах великих, а сами в жалком ничтожестве пребываем, живем в крайней мизерности, при подвальном образе жизни, на торжище людском толчемся, муравьи незаметные. А вот уж - судьбы народов решаем, куда там - судьбы мира! А сами... Куда взял! А надо говорить, Валаамова ослица и та заголосила...
На той последней беседе Иринарха с верными своими вспомнил старче про ту ослицу и себя с ней сравнил: никогда-де он не говорил и не проповедовал, а вот разобрало его перед близкой разлукой, и поведал он нам одну историю, с ним в давние годы случившуюся.
«Я тогда проходил обет молчания, наложенный на меня наставником моим, и работал в хлебне. Целый день в занятии, помолиться некогда. И еще сторонился я люда, а у нас в монастыре всегда гостей жило довольно, богомольцев со всех сторон. Уже поздно было ночью, пробираюсь я из хлебни в свою келейку и вижу - распахнуты врата Успенского храма, главной нашей святыни.
Странно мне сие показалось - на ночь, когда службы нет, храм запирался. Вошел я. Темно в храме, пустынно, еле лампадки у икон светятся, а иные погасли. Прошел я вперед немного и чуть о кого-то не споткнулся. Думал - молится человек, перед Богом простерся. Пригляделся - без памяти лежит. Я его из храма вынес и у паперти на скамеечку посадил. Там фонарь у нас горел. Узнал я его - философ это был знаменитый, очень его у нас в монастыре все любили, и ему гостить у нас нравилось. На воздухе он отдышался, в себя пришел, спрашивает меня: "Что со мной было?" А я ответить не могу, палец к губам прикладываю. "А, знаю, - говорит, - ты молчальник, помню. А они где?" И при этом вопросе затрясся весь. Я его руку взял, а он ко мне подался и шепчет: "Я его видел!" Понял я, о ком он, и перекрестился. Он тоже стал креститься и, вижу, плачет. Я бы хотел его утешить ласковым словом, да не могу, не дано мне говорить, а он совсем как ребенок ко мне прижался и всё плачет так горестно, что и я с ним заплакал.
Стало мне его жалко, что он такой человек громкий и так распинается предо мною, а я ведь кто - монашек убогий и безвестный. "Брат, - говорит, - я тебе всё открою, потому что ты молчальник и не проговоришься".
И пошли мы с ним рядышком. Из монастырских ворот вышли, идем по нашей дороге, она у нас в соснах проходит, мягкая, песчаная, иглами усыпана, светлячки обочины усеяли, лунный свет дорогу полосами пересекает, - и так-то хорошо, и благостно, и тихо, и величаво, как во храме. А философ мне говорит: "Он меня давно преследует, я его часто вижу. Он мне за всё отомстит, сожрет меня". И рассказывает: "Лег я было спать, но не спится, голос какой-то мне шепчет: ступай во храм Пресвятыя Богородицы. Иду. Всегда на ночь врата закрыты, тут обе половинки распахнуты. Вошел я и встал среди храма на колени. Не знаю, сколько времени так простоял, и начинает мне казаться, что есть возле меня кто-то незримый. Оборачиваюсь - нет никого, а вроде бы какой-то шорох и дуновение. И чудится мне, что есть кто-то в алтаре и начинаются какие-то приготовления. И вдруг свет в алтаре засветился, но странный какой-то свет, не свечной, теплый, а холодный, синий, и лампадки перед иконами синим огнем вспыхнули. И отворяются царские врата и вся церковь заливается фосфорическим сиянием, и видно мне, как выходит он, в черной ризе и черной тиаре римского первосвященника, а за ним по чину сатанинские кардиналы и епископы и всё сатанинское духовенство, и заполняют они храм всё гуще и гуще, так что живого места нет, а они всё прибывают и прибывают.
Один я стою на коленях в кругу, и они меня не задевают, но от их одеяний до меня доходит зябкое дуновение. Остановился черный папа позади меня и начинает служить по мне лжепанихиду, черную мессу. И хор ему подпевает: кто "ave", кто кошкой пищит, кто сорокой стрекочет, а какой-то баловник на разлаженной фисгармонии бубнит и фальшивит нестерпимо. И все эти чернослужители, что рядом стоят, как-то странно возглашают: "Помянем, помянем раба чертова, имярек, ох-ох, чтоб он сдох!" А хор подпевает: "Сукин сын, сукин сын!", и визжит, и мяучит при этом.
Долго они так меня отпевали, потом он говорит мне: "Восстань, раб чертов!" Я встал. Стоит он передо мной на возвышении: "Проповедь вам прочту", и все вокруг орут не поймешь что. "Только что мы отпели нашего непримиримого врага. Он много нанес нам вреда, но мы извиним его незнанием, ибо не ведал он, что мое царствие близко, ближе, чем иные полагают. И будет место сие пусто! - и ударил посохом об пол, и гром потряс храм, и заплакал где-то ребенок жалобно. - И будешь ты, как многие славные ныне, проклят как собака, ныне, присно и во веки веков. Аминь и черт с ним! Подведите меня к нему", - говорит, и двое служек в фосфорических одеяниях ведут его под руки ко мне. "А-а, - говорит, - про антихриста пишешь? Вот тебе за антихриста!" Поднял посох, и сверкнули три синие молнии и пронзили меня насквозь, и я умер, сгорел сердцем, думал, что умер, пока ты меня не поднял".
Тут философ остановился и так-то странно на меня посмотрел - лицо у него бледное в лунном свете и глаза огнем фосфорическим горят, право, жутко мне стало. "А ведь это чепуха! - говорит. - Это мне привиделось потому, что я Гоголя вспомнил". Да как захохочет, а смех у него был резкий, крикливый и по всему лесу отдался, возбудил он ночных птиц, и над самыми нашими головами захохотал кто-то и захлопал крылами. Философ меня за руки схватил, затрясся и шепчет: "Нет, нет, он тут, всё это была правда, знаю!"