Трое суток этак-то! Без еды, без питья, окаменел весь, стоит белый, как соляной столп, глаза закрыты и только в уме молитву творит. Уж на него со всей Чеки приходят смотреть. Иные пробуют, для смеха, его сдвинуть, но качается он, а не падает. Пытаются его спросить - ничего не отвечает. Тогда ихний начальник говорит: отведите его в камеру, он дар речи потерял. Хотят Алешу вести, а у него ноги не движутся, закоченели. Под руки взяли и в каземат его приволокли, там Алеша на полу уснул.
Спал Алеша как мертвый, а пока спал - хошь режь его - зашел врач со шприц-иглой и сделал ему хитрый укол - влил такое снадобье, после которого всё, что у тебя на уме, выдашь хуже пьяного. Впрочем, недолго дали спать Алеше, часа два всего, и опять его на допрос, в другой кабинет, к умному чекисту, умнее которого во всей Чеке не было. Вводят Алешу в кабинет, сидит там такой очкастый человек, на профессора похож, лицо доброе и улыбается весело. «Присаживайтесь, пожалуйста», - говорит приветливо и стул предлагает, и всё так вежливо, извиняется постоянно. «Извините, - говорит, - что вас потревожили. Вы не успели поесть - пожалуйста», - и предлагает Алеше стакан чаю и бутерброд. Алеша только глоток чаю отпил, а еду не тронул. «Да вы кушайте, не стесняйтесь. Мы ведь тоже люди и ваше состояние по-человечески понимаем. Кушайте, прошу вас!» Но Алеша на эти слова ласковые не поддался. «Конечно, - говорит добрый следователь, - я понимаю, вас заставили трое суток простоять на ногах, это безобразие, я распоряжусь, чтобы виновные понесли наказание. Скажите, как вы сумели такое выдержать? Я читал где-то, что человек больше суток не выстоит, а вы - трое!» - «Я молился», - отвечает Алеша. «Я так и думал. Нужна большая сила убежденности, чтобы выдержать. Вы - человек убежденный, а мы, революционеры, таких людей уважаем. Идеология у нас разная, но твердость характера одинаковая, русская. Вот и давайте поговорим как русские люди, ведь все мы сыны одной матери-родины». - «Сыны, да разные, - отвечает Алеша, всегда-то он молчаливый и не хочется ему говорить, да что-то изнутри его подталкивает, язык развязывает, - есть родные сыны, а есть чужие приемыши, есть пшеница, а есть и плевелы». - «Ну зачем нам Писание вспоминать. Я Библию знаю не хуже вас, в тюрьме при царском режиме сидел в одиночке и чуть ли не выучил наизусть и, знаете, временами чувствовал, что я к Богу подошел, но вот какой-то грани не могу перейти, диалектический материализм не позволяет. Потом, когда меня на казнь повели (а меня к виселице присудили), о чем, вы полагаете, я думал? - о Боге! Есть ли Он и что меня ждет впереди - ничто или жизнь вечная, пусть в огне, в аду, но хоть какая-то жизнь! От исповеди перед казнью мы все, конечно, отказались, а тут непроизвольно в голове проносятся слова молитвы "Отче наш, иже еси на небесех..." И не хочешь, а сами собой слова повторяются. Надели нам на головы мешки, подвели под виселицу на красную смерть, офицер команду дает: "Готовсь!", - чтоб из-под ног скамейку выбить... странное, знаете ли, было состояние, душа с телом расставалась, вдруг крик: "Отставить!" Это уж так у них было разыграно, развязали нас, мешки сняли, прочли именное повеление на каторгу...» Тут умный чекист закашлялся чахоточно, видно, не даром ему каторга обошлась.
Алеша всё выслушал и спрашивает: «Зачем же вы здесь служите?» - «А разве лучше было бы, если б другой на моем месте сидел? Несправедливостей у нас и без того много, так надо же и в злом месте делать добро. Ну да себя хвалить не стану, а скажите мне: как по-вашему, кто меня тогда спас, когда я молитву перед казнью читал? Бог?» - «Если то, что вы сказали, - правда, то - Бог!» - отвечает Алеша. «И знаете, о чем я тогда подумал? Если вдруг случится чудо и мне сохранится жизнь, я буду жить иначе, чище, лучше, умнее. Чудо, как видите, случилось, но не могу сказать, что я стал от этого лучше. Но если вы полагаете, что Бог мне помог, хотя, скажу честно, я в Бога не верю, всё же пусть не неведомой силе, а этому символу я обязан: ведь я же к Нему обращался за помощью, вот я и хочу воздать Ему сторицей - освободить вас».
Ну ладно, братцы, пошел я. Да нет, и не просите, в другой раз... всё вы сразу хотите узнать, никакого терпения в вас нет, да еще рюмочкой соблазняете, знаете, что слаб человек, а искуситель силен. Эх, была не была!
Да... И продолжает умный чекист: «Я, - говорит, - для того и взял ваше дело, и больших трудов мне это стоило, чтобы воздать Богу Божье, как говорится... Скажите, Алеша (ишь, по имени стал называть!), родители ваши кто по социальному происхождению?» - «Крестьяне». - «И бедные, наверное?» - «Да». - «А какой бывшей губернии?» - «Тамбовской». - «Почти земляки мы с вами, я - воронежский». Алеша молчит, сам он добрый и доброму слову рад идти навстречу, да не верится ему... А добрый чекист продолжает: «Вы ведь по происхождению из самой бедноты, а мы таких не арестовываем. Ваш арест - ошибка, не разобрались где следует, я должен за них извиниться. Сейчас вам заготовят пропуск», - и на звонок нажимает. Входит барышня-секретарша. «Заготовьте, пожалуйста, - ей говорит, - пропуск гражданину такому-то». - «Хорошо», - она отвечает и уходит. «Ну вот, Алеша, и всё в порядке. Пока вам пропуск выписывают, давайте немного поговорим. Простите за нескромность: вы монах?» - «Нет». - «Нет? - удивляется умный-то. - Я плохо понимаю все ступени посвящения в монашество... если вы не монах, то как вас называть?» - «Я послушник». - «А при старце Иринархе вы кем считались?» - «Был келейником». - «А келейник это кто?» - «Это молодой послушник, который живет при старце и ему прислуживает». - «Можно сказать, вроде как ученик? Кстати, а как вы, Алеша, попали к старцу в ученики? Ведь к нему, наверное, многие стремились, а он вас одного выбрал?» - «Не знаю почему, - отвечает Алеша, - я с детства при монастыре жил, родители меня отдали по обету, я и жил». - «При старце Иринархе?» - «Да, с ним». - «А в Москву вы как попали?» - «Монастырь закрыли, мы и попали в Москву, старца святейший звал». - «А дальше?» - «Жили мы сначала на патриаршем подворье. Потом вы святейшего патриарха погубили... - (Умный чекист при этих словах протестующе покачал головой и улыбнулся, но перебивать Алешу не стал.) - Я сапожничать стал и тем отца питать...» - «Вы возле Сухаревки жили?» - «Да». - «Там какая-то церковь есть рядом, забыл название...» - «Никольская...» - «Она служит?» - «Нет, закрыта». - «А в какую церковь вы ходили молиться?» Тут Алеша впервые глаза поднял и на умного чекиста очень пристально взглянул. «Мы на дому молились, отец стар очень». - «Но ведь полагается, кажется, чтобы к верующим людям священник приходил для исповеди или еще зачем. К вам какой-нибудь священник приходил?» Молчит Алеша. «Отец Варсонофий, или еще кто?» Тут Алеша умному чекисту твердо в глаза взглянул. Тот их под очки прячет, и знакомый огонек в них чудится...
Понял умный чекист, что́ Алеша о нем думает, и говорит ласково, с укоризной: «Вы думаете, я вас на чем-то подловить хочу? Нам и так известны все, кто к вам ходил. Никакой тайны тут нет, - и перечисляет имена-фамилии. - Ведь верно?» Алеша молчит. Тогда чекист звонит. Входит барышня-секретарша. «Готов пропуск?» - «Да, вот он». - «Оставьте». И та уходит. «Ну вот, видите, я вас не обманываю. Арестовывать вас не за что, и сейчас вы будете свободны. Вы являетесь лишь свидетелем, и по существующим правилам должны мы с вами выполнить небольшую формальность: составить протокол свидетельского допроса. Вам надо ответить на некоторые вопросы, самые простые: знали ли вы старца Иринарха, как давно, кто к вам приходил. Впрочем, я всё это уже знаю и сейчас напишу на листке, а вы только подпишете». - «Нет», - говорит Алеша очень категорично. «Ну, тогда вы сами скажите мне, что написать. Ведь поймите, что иначе нельзя - без протокола». - «Ничего я вам не скажу». - «Извините, Алеша, я вас не понимаю, вы верующий человек и собираетесь лгать!» - «Я вам ничего не скажу». - «Но не говорить правду означает лгать!» - «Иуда сказал правду...» - «Да, а Петр трижды солгал и спасся. Знаю я, Алеша, эту поговорку, но она тут ни при чем. Поймите же, друг мой, - (ишь, как заговорил!), - нельзя нам без протокола. Какой-то документ должен быть составлен. Без этой формальности не обойтись, так положено. Подпишите - и вы свободны». - «Вы меня обмануть хотите, - говорит Алеша, - добром взять, да добро ваше хуже зла, палачи вас честнее».