— Здравствуйте.
— Шалом, мотек!
Оказалось, что Моль живет по соседству со мной, и я помог ей донести продукты до квартиры. Очень хотел уйти сразу, но не получилось. Моль рассказала, что она тут уже почти четыре года и что ей все нравится. Что только в конце жизни, в Израиле, она поняла, что жить надо, как израильтяне: никуда не спешить, совланут и беседер, беседер и совланут, не то что там, — и что она впервые не выживает, не решает проблемы, она — «осе хаим». «Оса хаим», — автоматически поправил я ее. Моль на секунду задумалась, но тут же снова встряхнулась: а вы знаете, что улыбка на иврите будет «хийух»? И рассмеялась задорно, как девочка.
Потом мы пили чай и вспоминали Тефаль. Печаль делает чай вкуснее. Даже израильский чай «Высоцкий». Моль рассказала, что до Израиля никогда не была за границей, всю жизнь прожила в Ленинграде, даже в Москву к сестре выбиралась редко. По праздникам, ну и на похороны. Тут ее голос дрогнул; на старой, еще советской люстре повисла пауза. Моль встала и включила проигрыватель. Аккорд. Такой же, как был на поминках Тефали. А может, и тот самый. Моль переворачивала пластинки, как переворачивают песочные часы, запуская заново время.
«Когда я вернусь… Ты не смейся, когда я вернусь», — запел Галич, и Моль заплакала.
— Знаешь, я думала, что если перееду в Израиль, то буду счастлива, — призналась она. — Но куда бы ты ни уехал, ты всегда берешь с собой себя. И все мы — дикобразы. Это у Тарковского, в «Сталкере», — пояснила она в ответ на мой недоуменный взгляд. — Дикобраз молил Зону вернуть брата, а получил кучу денег. И повесился. Потому что дикобразу — дикобразово. — Моль усмехнулась и сняла наконец свои израильские очки. Глаза были те же — зеленые глаза бога Окуджавы.
«А когда я вернусь?» — снова спросил Галич. «Отсюда не возвращаются», — ответил Сталкер.
Окончательно взленинградило
— Ты уж извини меня, старую, взленинградило меня, — провожая меня, сказала Моль.
— Вовсе вы не старая, — попытался соврать я.
— Сколько тебе?
— Двадцать пять. С половиной. Чуть больше.
— Ну вот. У тебя все еще впереди. А я — старая.
Я так устал, что не хотел идти пешком и поднял руку. Тут же остановился молодой араб на «субару». Белая, с фирменными — родными — стеклами без рам. Я сел на заднее сиденье и закрыл глаза.
«У тебя все впереди», — вспомнился голос Моли.
«Впереди камера на полосу, опасный участок», — поддержал ее на арабском навигатор «субары».
Кажется, я вырубился. Проснулся, когда машина остановилась. То, что было за окном, на Дорот Ришоним никак не походило. Особенно Нева.
— Черт, мосты уже развели. Теперь только через Вантовый, — на чистом русском сказал араб.
Я вышел из машины. Окончательно взленинградило.
Черный пес Петербург
На меня смотрел Питер. В глазах — луна, печаль, Достоевский. Черный пес Петербург лежал на мостовой Мойки и никуда не спешил. Морда на лапах. Я присел рядом и угостил пса кошерной ветчиной, купленной в израильском супере.
— Как тебя зовут? — погладил я пса.
— Ты знаешь.
— Откуда ты?
— Я был здесь всегда.
— В Питере?
— Питер не всегда был Питером. А я был здесь всегда.
Пахло огурцами.
— Корюшка пошла, — объяснил мне пес, — пойдем и мы.
И мы пошли. Неведомая сила — та самая, что, по авторитетному мнению Юза Алешковского, спиздила шинель у Акакия Акакиевича, — вела нас по набережным и каналам.
Мы шли по Питеру, и Вадим Курылёв играл нам на псалтири — то самое соло, что не записалось во время концертов «Черный пес Петербург».
Видели пацана лет шести, который сидел у Исаакия на скамейке и при свете фонаря читал вслух книгу «Как построить скворечник». Причем читал он ее голубям. Потом пацан сказал: «Дальше сами», — положил книгу на скамейку и ушел. И фонарь сразу погас.
Видели, как один обоссанный бомж объяснял другому обоссанному бомжу, почему их не пустили в рюмочную «Угрюмочная»: в этом городе даже Пушкина не приняли в масоны. Ему так и сказали эти масоны: это Питер, детка. Причем «Питер» бомж произносил с ятем — «ПитерЪ». Ну это мы по глупости так с черным псом думали, что с ятем. А то, что это не ять, а ер — это нам питерский бомж объяснил. Обоссанный.
Видели надпись на парапете Грибоедовского: «Вика, если ты вернешься, знай — я тебя люблю и не могу без тебя жить. Рома». Каждая буква в человеческий рост, написано смолой и с соблюдением всех правил пунктуации.
Видели, как в баре «Идиот» человек с лицом только что выловленного карпа спрашивал бармена: скажите, а у вас есть коньяк, который выводит из запоя?