Но в тот шабат дудука не было. А вот апокалипсис был. Прямо за дверью моей полуторакомнатной квартиры на Дорот Ришоним, 5. Апокалипсис и два его всадника — Илья и девушка. Всадник Илья был пьян, лица на нем не было. У второго всадника лицо было. Симпатичное, даже красивое. Бледное, с кровавым подбоем губ и ресницами до подбородка. «Майя, — представилась она сквозь ресницы, — через алеф. — И повторила, как будто записывала со всеми огласовками справа налево в разлинованную тетрадь: — Через алеф, не через айн».
Нормальных людей не бывает. По крайней мере, среди моих друзей, тем более в шесть пятнадцать утра в шабат. Илья и не был нормальным, но он был хорошим. А с хорошими людьми случается всякое. Трудно объяснить это всякое. Словом «любовь» это не опишешь. Другими словами — тоже. С Ильей случилась Майя. Через алеф.
Конец света в пятницу. Успеем вдоволь потанцевать
Запахло травкой. Значит, уже шесть тридцать. Этажом ниже у меня жил сосед, по которому можно было часы проверять. Он каждый день пунктуально курил на балконе марихуану в шесть тридцать утра. В шабат — тоже. Вот так они — Илья и Майя через алеф — и зашли в мою бестолковую жизнь и съемную квартиру на Дорот Ришоним, 5: вместе с запахом травки. В шесть тридцать утра. В шабат.
Майя через алеф зашла в мою жизнь в босоножках, а Илья — в своих огромных ковбойских сапогах, в таких Чарльз Бронсон убивает Генри Форда в фильме у Серджо Леоне. Только у Ильи размеров на шесть больше. У него вообще вечно были проблемы с покупкой обуви. Однажды он рассказывал: купил кроссовки. Пришел домой — обе левые. Одна сорок шестого размера, другая — сорок седьмого. Но повезло — подошли. В общем, у Ильи были проблемы не только с покупкой обуви. Либо он сам разыскивал неприятности, либо беды искали его. Но рано или поздно они всегда встречались.
Пока я под запах соседской марихуаны размышлял обо всем этом — ну то бишь ни о чем, из комнаты раздался голос Майи: «Я сейчас заплачу!» И рассмеялась. Голос у нее, кстати, был… ну сразу понятно, что конь, борщ, изба, дети, деньги — это все не к ней. Для этого есть мужчины. В данном конкретном случае — Илья. И в данном конкретном случае Илья восторженно заявил: мы еще успеем вдоволь потанцевать! И они действительно потанцевали. Ну как потанцевали — вы когда-нибудь видели, как Чарльз Бронсон танцует в полуторакомнатной квартире в Иерусалиме, на Дорот Ришоним, 5? Ну вот так примерно. Хотя Майя через алеф была ничем не хуже Клаудии Кардинале — и грудью, и взглядом. Она вообще была небрежно неотразима в каждом жесте. Я про Майю. Ну и про Клаудию Кардинале тоже. Я смотрел на этот странный еврейский сиквел «Однажды на Диком Западе», списывая все на соседскую марихуану. Хер.
Дотанцевав, Майя показала мне на мою же книгу про муми-троллей, которую я когда-то спас, и они с Ильей прочитали по ролям:
— «Я сейчас заплачу! — сказала фрекен Снорк. — Я так боюсь конца света».
— Не волнуйся, он наступит только в пятницу, — попытался утешить ее Илья. В смысле Муми-тролль. — Мы успеем вдоволь потанцевать до этого.
— У нас конец света? — спросил я.
— У нас концерт! — заявил Илья.
— У нас?!
— Ну да, — ответил Илья с невозмутимостью Чарльза Бронсона. — Майя будет петь и играть на гитаре, ты — на клавишах, я буду на звуке.
Крупный план глаз Майи — Кардинале. Крупный план глаз Ильи — Бронсона. Не шутят.
— Не волнуйся, концерт в пятницу, — попыталась успокоить меня Майя.
Я не очень-то успокаивался, и Илья пошел за водкой.
Да, это было в Иерусалиме, еще не было семи утра, и был шабат, но Илья из тех людей, что абсолютно в любом месте знают место, где можно купить водку. В любое время. Кстати, о времени: на часах 21:13. Успеем вдоволь потанцевать.
Что тебя не устраивает? Смерть
— Хочешь узнать, как мы познакомились? — спросила Майя через алеф, когда ушел Илья.
Я хотел спать, я ненавижу, когда меня будят, я вообще ненавижу утро, и это было настолько явно написано на моем лице — на русском и на иврите, через алеф и через айн, что она, прочитав все это, возразила ему, моему лицу, на котором все это было написано — на русском и на иврите, через алеф и через айн:
— А я люблю утро! Я его больше всего люблю. Особенно когда Рутгер Хауэр укрывает меня и шепчет: «Поспи еще, любимая!» А я такая кусок радуги отламываю и грызу.