У всего есть срок годности. У йогурта и у Канта. У любви и у утконоса. Ты так придумал этот мир и решил, что это хорошо. Ты — это Бог. Ну если английский натуралист Джордж Шоу прав, и ты все-таки есть.
Скоро закончится и мой срок годности. Через два часа и сорок восемь минут. А утконос и правда нелепая зверушка. Ну и человек тоже.
Если тебя не выкинули в мусорное ведро
Я проблевался, Илья влез наконец в джинсы со льдом, а Майя через алеф, изогнувшись в букву алеф, одним движением сняла под майкой лифчик, вытащила его через рукав и сказала, что на фестивале он ей не понадобится. Кактус тихо, чтобы не слышала Майя, сказал Илье: «Видел? Когда-нибудь она и тебя так же выбросит — как этот лифчик». Илья сделал вид, что не слышал, или действительно не услышал, а вот Майя — услышала и швырнула лифчиком в кактус. Тот обиделся и сказал, что в следующей жизни он будет рыбой, которую нельзя нервировать — штраф семьсот тридцать шекелей.
В общем, мы были готовы ехать на фестиваль. Осталось придумать новое название. Я предложил «Без Бэ» и «Контрольный выстрел», Илья — «Три бекара» и «Чтецы закона», дальше последовали «Три погибели», «Неопытное привидение» и «Озорные мизантропы» — Майя отвергла все варианты. Не устроило ее даже «Близкие покойного» и «По барабану». Кактус все время молчал, и Илья протянул к нему руку, чтобы убрать с кактусовой головы бюстгальтер, но обиженное растение, мечтающее стать рыбой, пробурчало из-под бледно-лиловых кружев: «Лучше не надо».
— Это название? — спросила Майя и задумчиво протянула: — А ведь неплохо.
А я — сам не знаю почему — вдруг полез в шкаф и достал свою старую майку. Ту, в которой приехал в Израиль. Ту, которая была на Даше в то счастливое утро десять лет назад. Ту, которую я выкидывал в окно, чтобы навсегда забыть Дашу. Ту, которую потом поднимал с земли и прижимал к лицу. Ту, по которой лабрадор обещал найти Дашу. Ту, с надписью: «Лучше не будет».
Майя и Илья оценили.
— «Лучше не будет». Так и назовемся, — решила Майя.
— Трансцендентально, — поддакнул Кант из мусорки.
Майка все еще пахла Дашей. Или мне хотелось, чтобы так было. Когда-то давно — без малого десять лет назад — я стащил эту майку с Даши, и мы занялись любовью. Лучше не будет — сейчас я это знаю точно. Но знаешь что? Спасибо тебе за то утро. Если ты, конечно, есть, у тебя еще не закончился срок годности и тебя не выкинули в мусорное ведро.
«Когда они говорят “покайся” — я не понимаю, что они имеют в виду»
Музыку Шопена начинаешь понимать, когда тебя под него выносят, сказал какой-то умник, когда его выносили под музыку Шопена.
Меня вынесли из полуторакомнатной квартиры на Дорот Ришоним, 5, погрузили на заднее сиденье машины и повезли на Кинерет. Под музыку Леонарда Коэна.
Я мало что соображал. Голова лежала на сиденье машины и была набита коттеджем. Это такой творог в крупочку, израильский, фирмы «Тнува». Пять шекелей двадцать агорот стоит. Ну это если баночка по двести пятьдесят граммов; а если по триста семьдесят пять граммов — то шесть девяносто. Если во время шведского завтрака у тебя в аду ты увидишь, что из сотни сыров грешник выбирает белую рыхлую штуковину в крупочку, — этот грешник израильтянин, сто пудов. Но в качестве мозгов этот самый коттедж — не очень. Поэтому я лежал на заднем сиденье машины, которая везла меня на Кинерет, и мало что соображал. Под музыку Леонарда Коэна. The Future. Коэн пел, что все начинает расползаться во всех направлениях, и все расползалось. Во всех направлениях. Ты, которого мне вкололи прямо в вену; ты, которого я выблевал в туалете моей съемной квартиры на Дорот Ришоним, 5, ты каждым камнем, каждой табличкой и каждым зданием запрыгивал в окно нашей машины и тыкал меня носом в мою блевотину. Вот тут молился Авраам, а вот тут царь Ирод приказал перебить всех младенцев; здесь Иаков увидел лестницу в небо, а здесь Понтий Пилат мыл руки; здесь Иисус провел свою последнюю ночь перед казнью, а вот тут его распяли. И вот тут его тоже распяли — по мнению американцев. Они настолько любят Иисуса, что на всякий случай распяли его еще разок. Вот здесь вознесся Мухаммед, а здесь — Элиягу.
Все здесь является метафорой чего-то другого, и каждый камень — могильный. Наверняка где-то здесь ты потерял то самое слово — то, что было в начале, и то, что было Богом. И это слово стало камнем. Белым камнем вечного Иерусалима. Люди ходят по слову, люди плюют в вечность.