Встань и иди
Мы спускались в Иорданскую долину. Природа — хотя нет, это нельзя было назвать просто природой. Это было похоже на проповедь. Величественную и бесплодную. Бесполезную, как и все проповеди. Ну потому что когда ты говоришь мне «покайся» — я не понимаю, что ты имеешь в виду. И ты тоже не понимаешь. Ты — это Бог. Ну если ты, конечно, есть.
Даже не так. Грех этот твой. И каяться нужно тебе. Но ты не будешь этого делать, ты же — Бог. Если ты вообще есть.
На стенах справа громадными цифрами кто-то старательно отмечал уровень нашего — ну или твоего — грехопадения: +500 метров выше уровня моря; +400; +100.
На цифре «0» зазвонил Моцарт. Соната № 11, часть третья, Rondo alla turca. Вера. Ну после гиюра она стала Эстер, но для нормальных людей так и осталось Верой. Той самой истинной верой, которую обрел Ицхак сначала за стойкой бара «Рéга», а потом в моей полуторакомнатной квартире на Дорот Ришоним, 5. Той, с глазами тефах аль тефах размером с кипу. Той, что родила Ицхаку дочь. Девочку назвали в честь маленького бога без сисек — Светой.
Ицхак по-прежнему сидел в тюрьме, Вера растила дочь одна и надеялась, что, когда придет время, у Светы вырастут сиськи, потому что девочкам в этом мире без сисек — никак. Я как мог помогал им, и вот сейчас — на отметке «0» — Вера позвонила и сказала, что Света впервые встала на ножки и сделала первый шажок. А потом упала. «Талифа Куми», — сказал Свете Иисус Христос. Ну, в смысле: встань и иди. «Охуеть», — сказал я. Ну, в смысле — поздравляю. «Аллилуйя», — сказал Леонард Коэн. Маленькая девочка Света сделала еще один шажок, опять упала и заплакала так, что было слышно во всей Иорданской долине. «Встань и иди», — сказала дочери Вера.
На глубине тысячи поцелуев
— У тебя дочь есть? — спросила Майя через алеф.
Пришлось рассказать ей про армию; про Ицхака, который неправильно верил в Бога; про маленького бога без сисек, про ой, то есть блядь — про всё. И про то, как я пел маленькой Свете колыбельную. Пел «Сержанта Пеппера» — с первой до последней песни.
— Почему битлов? — деловито поинтересовалась Майя.
— Ну я просто других колыбельных не знаю, — ответил я.
— А ведь это важно, чтобы у человека были правильные колыбельные, — включился Илья. — Тогда и человек хороший вырастет. «Клуб одиноких сердец» — правильная колыбельная.
Майя замолчала и молчала до отметки минус 100. И уже там, под невидимой водой, решительно заявила:
— Надо начинать еще раньше. С зачатия.
Уселась поудобнее, тщательно разгладила ладонями юбку и лицо, а потом спросила Илью:
— Под какую вещь будем зачинать нашу дочь?
Охреневший Илья сбросил скорость, продолжил охреневать до отметки минус 200, а потом сказал:
— Но я хочу сына. — Потом еще помолчал и добавил: — «Метла», Master of Puppets.
— Ну вот уж нет! — чуть не выпрыгнула из машины Майя. — Не буду я под них трахаться! Ты бы еще сказал Metallica с симфоническим оркестром!
До отметки 250 метров ниже уровня моря они ругались, а после нее — целовались. Нежно. С закрытыми глазами. А Илья при этом все прибавлял и прибавлял скорость. А Леонард Коэн пел «сквозь бездну тысячи поцелуев».
Я сидел на заднем сиденье и думал, что это очень странно. Абсолютно все. И сам поцелуй — это какая-то странная, нелогичная штука. Как люди вообще до него додумались? Это же неудобно, и носы все время мешают, особенно если это еврейские носы. Но людям нравится. И евреям — тоже нравится. Странно это. И то, что еврей Коэн уходил на пять лет в тибетский монастырь, где молчал все эти пять лет, — тоже странно. Молчал — не в смысле не пел песни, а в смысле молчал. И что потом он вернулся и пел. И что вот поцелуй Ромео и Джульетты и поцелуй Иуды называется одинаково: поцелуем. И что люди после поцелуя Иуды не перестали целоваться — это тоже странно. Вот только проститутки этого не делают. И что только Леонард Коэн мог бы написать песенку про поцелуй проститутки.
А еще я думал, что мы обязательно сейчас втемяшимся куда-нибудь. Мы и втемяшились. На глубине 300 метров ниже уровня моря или, как пел Леонард Коэн: на глубине тысячи поцелуев.
Миллионный день с начала новой эры
Втемяшились мы в красный свет. Вокруг не было абсолютно ничего, ну то есть вообще ничего. Как на земле, когда ты ее только создал, а все остальное еще не создал.