Снова, снова и снова — бог лишил меня слова
Выступления шли одно за другим, как стопки. Стопок было много. Групп тоже. Солнце село. Наступило время луны. Как бы тебе это объяснить: время луны — это время луны. Но это было не наше время. Мы поднялись на сцену значительно позже — в полной темноте. Почти. Огоньки сигарет, зажигалки, мобильники. «Лучше не будет», — предупредила всех Майя. И после паузы добавила: «Так называется наша группа». И замолчала, перебирая струны на гитаре. Илья включил драм-машину, подстроился под ее молчание. Майя молчала. Чтобы научиться молчать, надо уметь говорить. Майя умела. Она умела молчать и в мажоре, и в миноре. И она молчала. Она молчала так, что замолчали все. Замолчал мир. И Галилейское море тоже замолчало, вслушиваясь в молчание Майи. Молчание описало круг и стало чем-то большим, чем молчание. Словом. Просто мы пока не могли его услышать.
И тогда в небе включился светофор. Красный свет первым лучом солнца точечно выхватил на сцене лицо Майи. Ее рот — красная помада в красном свете светофора — шевелился отдельно от ее лица. И голос. Но это не голос Майи — это тот ржавый голос светофора Иуды, тот же голос, что звучал откуда-то сверху в очереди из затылков. Богу все равно, есть он или нет. Богу все равно, есть он или нет. Богу все равно, есть он или нет, — повторяют все собравшиеся на берегу Кинерета. Богу все равно, есть он или нет, — повторяет Галилейское море. Богу все равно, есть он или нет, — повторяет молчание. Все громче и громче. Богу все равно, есть он или нет.
Я смотрю на Майю — ее рот, живущий отдельно от застывшего маской лица, беззвучно кричит: слово. Мне нужно слово.
Меня выхватывает свет — небо все-таки охрененный художник по свету, — и меня вдруг прорывает. Словами. Скомканные из разных времен слова вырываются помимо моей воли. Слова, впервые догадавшиеся, что они — стихи, такие же нескладные, как и я сам.
Я смутно помнил из школьной физики, что свет — это вроде бы не только волна, но и частица. Сейчас я это ощутил. Свет частицами, камешками, кулаками бил по мне, выбивая из меня слова, как выбивают признание.
Кто-то выкрутил ручку громкости на максимум, и кажется, что мы сейчас наконец докричимся до тебя:
Но хер. До тебя не докричишься.
А у нас продолжается — снова снова и снова — апокалипсис: Бог лишил меня слова. И тогда я кричу сквозь этот апокалипсис:
Кажется, что это все мне снится. Кажется, что я снюсь самому себе.
— Нужно, чтоб Бог был с вами? — кто-то включает кнопку hall в этом сне.
— Да, — отвечает Илья, не переставая отплясывать на сцене.
— Да, — отвечает Майя.
— Да, — отвечают все.
Светофор наконец переключается на желтый солнечный свет, заливающий все вокруг.