Все, даже то, что пошло наперекосяк, возвращается на круги своя. И я тоже вернулся. В бабушкину квартиру на Соколе. Прошло десять лет. Что-то получилось. Еще больше случилось. А через четыре часа и сорок одну минуту меня убьют. Даже нет — уже через четыре часа и сорок минут. С этого отчета и начинается белая книга романа. К концу ее жить мне осталось два часа и пятьдесят одну с половиной минуты, но я — я это абонент номера 8-925-170-73-10 — продолжу свою исповедь в черной книге, а потом в красной. Исповедь прерывать не принято, но эту — можно. Можно послушать музыку, покурить, выпить чаю, еще лучше не чаю и снова вернуться к роману.
Мир — это кем-то рассказанная история. Я расскажу вам свою. Истории обладают магической силой. Услышанные — они начинают жить. Текст, который никто не прочитал, — его даже написанным считать нельзя. А Бог, в которого никто не верит, — его и Богом считать нельзя. Вот кто бы вообще узнал о тебе, если бы евреям не взбрело в голову написать Ветхий Завет? Ты — это Бог. Если ты, конечно, вообще есть.
Ну а я — тот я, который автор романа «Бог, которого не было», — напоминаю вам, что издательство платит мне от проданных книг.
Светлой памяти моего папы — Френкеля Рафаила Шаевича, лучшего человека на Земле
Русские магазины в Израиле — это порталы. Порталы, куда ты попадаешь — ну, там колбасы купить некошерной, а может, ирисок: «Кис-кис» или «Золотой ключик», правда, «Kлючик» не всегда в наличии: он вкуснее и его быстрее разбирают; а еще бывает, ну вот как у меня например, что тебя кактус послал пустые бутылки сдать; хотя, может быть, это вовсе и не кактус был, а бабушка; правда, бабушка моя давно умерла, но ведь бабушка остается бабушкой, даже если она умерла, — это все знают; а вот что случится, когда ты попадешь в этот портал, — никто не знает. Ну потому что это портал. Как в кино, только настоящий. В моем портале, ну в том русском магазине, куда я зашел, волоча два пакета с пустыми бутылками, — за кассой сидел ты. Ты — это Бог. Очереди к тебе не было, а ты сидел за кассой и скучал. Ну потому что очереди к тебе не было. Меня это почему-то не удивило. И то, что к тебе очереди не было, — не удивило и то, что ты скучал, — не удивило. Я подошел и взгромоздил пакеты с пустой посудой на прилавок.
Сто пять шекелей двадцать девять агорот
Сдача посуды похожа на исповедь. Смертные грехи — гнев, блуд, зависть, «Карлсберг», «Макаби», «Голдстар» и «Туборг» принимают по шекелю; когда молящийся упоминает какой-либо конкретный грех, он должен ударить себя кулаком в грудь против сердца; словом и делом и в помыслах; нет таких грехов, которых Бог не мог бы простить, но если на бутылке есть сколы, она не принимается; по тридцать агорот учитываются прегрешения и железные банки, а также любые бутылки, не упомянутые выше, — да кому я рассказываю, ведь тебе известно все скрытое и открытое.
Ты сидишь за кассой и пробиваешь чеки. Я стою перед тобой, сосуд полный стыда и позора, с двумя пакетами, там есть бутылки по шекелю и по тридцать агорот, а больше у меня ничего нет; я все проебал, я знаю, что сквернословие это грех, но я все проебал; все началось, когда мне исполнилось двадцать, и я был на десять лет счастливее, чем сейчас, а потом все пошло наперекосяк из-за любви, падал теплый снег, и станцию метро «Телецентр» еще не построили, а врач скорой помощи Костя Парфенов сказал, что мы все когда-нибудь умрем, и что еще хуже, я так и не успел сказать папе, что я люблю его; а потом была черно-белая рябь, и я не пошел на похороны своей бабушки, но я бы и на свои похороны тогда не пошел; и был Моцарт — Соната № 11 часть третья, Rondo alla turca, и пришла Даша, и сказала Даша: «Может, ты перестанешь трахать мне мозги и трахнешь меня по-настоящему», и я трахнул, а потом трахнул еще раз и хотел трахнуть третий раз, но уснул; а потом был рай, много дней был рай и оргазм на репите, но в каждом раю происходит одно и то же: кто-то кусает яблоко, и все летит к чертям, я не знаю, кто сожрал это яблоко, но все действительно полетело к чертям; потом я пытался забыть Дашу и даже вызвал проститутку, в газете было сказано, что с нашими девочками вы сможете забыть обо всем, а я хотел забыть обо всем, но сначала пришел ты, хотя я тебя не звал, ты — это Бог, и ты был похож на Кита Ричардса с обложки Crosseyed Heart, только без рок-н-ролла в глазах, а еще без бороды, но фенечки такие же, как у Кита, и ты сказал, что у тебя от нас изжога, а я дал тебе маалокс, правда, у меня были только таблетки, а суспензии, как ты хотел, не было, а еще ты гнал на всех людей, а на Ницше особенно, и заявил, что ты не умер, а просто послал всех нас на хуй, я тогда еще не знал, что ты ругаешься матом, но ты послал нас на хуй и ушел; а еще ты весь мой ликер выпил, но это еще ладно, спиртное можно купить, есть даже круглосуточные магазины, где можно купить спиртное и даже получше, чем тот ликер, а вот что делать с тем, что ты послал всех нас на хуй, я не знаю; а потом пришла проститутка, которую я вызвал еще до тебя, ну то есть тебя-то я как раз не звал, ты сам пришел, а проститутку звал, потому что я хотел забыть обо всем, вот она и пришла, и звали ее Снежана, и она была хороша, и я рассказал ей все, ну, про бабушку, про Моцарта и про Дашу, а проститутка сказала мне, что там, где справедливость, там нет любви и что так сказано в Писании, это была очень набожная проститутка, а потом она ушла, потому что у меня кончились деньги; а потом убили моего босса — хозяина «Сисек», где я играл на рояле, кабак на самом деле назывался «Твин Пикс», но все его звали «Сиськи», и я там играл на рояле, потому что ничего больше не умел, я и сейчас ничего больше не умею, разве что отвечать на письма к тебе, но это не грех: я про ответы на письма — ты мне сам дал разрешение официально и все такое, хотя я не про это хотел сказать, а про то, что босса своего я не убивал, ну, если ты вдруг не знаешь, я просто на рояле играл, когда его убили, меня и в полиции допрашивали полицейские, эти еще смеялись над ним, ну, над боссом, потому что тот мог трахаться только под Feelings, ну вот как раз я играл эту самую Feelings, когда его убили, и, кстати, я больше никогда не играл ее, хотя это и не грех, ну это я так думаю, что не грех, тебе виднее, конечно, но есть мелодии значительно хуже, ну вот, к примеру, Cherish Мадонны или абсолютно любая вещь Принса, но я вообще не об этом, прости, я просто впервые в жизни исповедуюсь, это меня кактус твой заставил, хотя нет, один раз я исповедовался проститутке, ну, той набожной Снежане, которая сказала, что там, где справедливость, там нет любви, а тебе я впервые душу изливаю, странно, откуда у меня эта бутылка, не помню, чтобы я пил виски этой марки, прости, я снова не о том; так вот о том — потом мы хоронили босса и не плакали, потому что шел дождь и можно было совершенно спокойно не плакать, как ты говоришь, официально и все такое, а плакал я уже потом, вернее, сильно потом, когда сидел на лавочке и оплакивал все, что проебал, а про проебал я уже говорил, прости; в общем, потом был Окуджава, не сам Булат Шалвович, а его пластинка, и родственница Тефали, моей учительницы музыки, которая, оказывается, умерла, все мы когда-нибудь умрем, так говорил врач скорой помощи Костя Парфенов, так вот, родственница Тефали, похожая на мышь, сказала мне на поминках, чтобы я уезжал, потому что меня уже в России ничего не держит, а меня и правда ничего не держало, и я уехал в Израиль, на иврите это называется совершил алию, а Израиль — это место, где ты выходишь из душа и не понимаешь: ты уже вспотел или еще не высох, а бойлеры на крышах домов тянутся тфилинами к Богу, и там есть семь или даже больше голгоф, но нет Даши, а, да, забыл сказать, что у этой родственницы Тефали, похожей на моль, были зеленые глаза, как у бога Булата Окуджавы, не знаю, зачем я тебе это рассказываю, но мне кажется, это важно; а потом был пятидесятидвухгерцевый кит и одиночество Джона Скофилда, но Джо Лавано заиграл соло на саксофоне, и я нашел работу на твоей почте, мне надо было распечатывать и сортировать письма к тебе, потому что мальчики налево, а девочки направо, в религии у тебя все как в пионерлагере, в общем, я распечатывал и сортировал письма к тебе, а потом я начал читать эти письма, хотя этого было делать нельзя, а еще потом я начал отвечать на эти письма, а этого делать было тем более нельзя, но ты разрешил мне это делать официально и все такое, ну я говорил уже, да ты сам, наверное, помнишь, хотя это все было сильно потом, сначала Даша написала тебе письмо, и я на пять минут прям поверил в тебя, но конверт было пустой, а я не смог найти письмо в пустом конверте и прочесть, и наступила тишина Чета Бейкера, и я тогда пошел в бар «Ре́га», а потом стал играть каждый вечер на черно-белом рояле в этом баре, ну потому что а что я еще мог сделать после того, как не смог найти письмо в пустом конверте и прочесть; а потом был Джим Моррисон, ну, не сам Джим, а электрическое одеяло фирмы Beurer, просто я его звал Джимом Моррисоном, а потом Джим умер, и в Иерусалиме пошел снег, а ты пришел и принес кактус в горшке, на горшке была наклейка