«Сто пять шекелей двадцать девять агорот», — обрываешь ты мою исповедь. И отсчитываешь. Сотню бумажкой, а остальное — монетками. Сначала пятишекелевую монетку, а потом двадцать девять монеток с галерой, номиналом в одну агору. Да и еще тщательно пересчитываешь эти двадцать девять монеток, чтобы, не дай бог, не ошибиться. Я даже сначала испугался, что ты заставишь и меня пересчитать. Но ты молчал, и я сгреб мелочь себе в карман. Ну вот — и подоконник очистил, и душу.
Перекур
После исповеди хочется курить. Мы с тобой стояли, обессиленные, прислонившись к стене магазина, и курили. Не смотрели друг на друга. Заговорить было не нужно, говорить было не о чем.
Напротив магазина находилась автобусная остановка. На электронном табло бежали строчки: 
; хотелось сесть в автобус, который прибудет через пять минут и умереть; еврейские буквы сменились арабской вязью: 
; умереть захотелось еще больше; вдруг появилась кириллица. С непривычки электроника не справлялась с русскими буквами, они спотыкались, затем дыхание электронной строки выровнялось и бег стал ровным:
Ивритские буквы сбили кириллицу с ритма:
Через затяжку бег продолжился:
Ты стоял рядом, курил и внимательно читал появляющиеся буквы. Так, как будто не ты их написал. Хотя, может, и не ты. Может, это твой второй. Или кто-то в Эгеде баловался. А потом табло погасло, а автобус так и не пришел. Это было странно. Эгедовские автобусы всегда ходят точно по расписанию. Но он не пришел.
Куда бы ты ни
уехал — ты всегда берешь с собой себя
Потом я пришел к себе, но в себя так и не пришел и рассказал обо всем кактусу.
— Все-таки не нравится он мне, — скривился кактус, выслушав мой рассказ.
— Кто?
— Да Бог этот твой, — кактус колючкой вычищал у себя грязь под ногтями. Ну то есть он что-то такое делал, что выглядело, как будто он колючкой вычищал у себя грязь под ногтями. — У таких, как он… — Кактус тщательно осмотрел ногти на руке, удовлетворенно кивнул и только тогда закончил фразу: — Есть внутри что-то вроде смерти. — Он испытующе посмотрел на меня и спрятал руку в карман. Ну так это выглядело: как будто кактус испытующе посмотрел на меня и спрятал руку в карман. — Ты бы держался от него подальше, — вновь включил бабушку кактус.
— Угу. И шапку надень и шарф, — проворчал я, но старался и в самом деле впредь держаться от тебя подальше. По крайней мере, в тот русский магазин на улице Гилель, 17, никогда больше не ходил.
А в израильском супере, куда я зашел как-то после работы, меня вдруг окликнул женский голос:
— И вы здесь?
Я обернулся и всмотрелся в типично русские черты, сквозь которые уже начал пробиваться Израиль. Моль — та самая сестра умершей Тефали, моей учительницы музыки. Зеленые глаза бога Окуджавы замаскированы очками в модной израильской оправе. Ну как модной — безвкусной.