За много лет целомудренного супружества, в котором Сиобрян редко вспоминал о супружеском долге, я успела забыть, какое наслаждение могут дарить мужские руки, губы, тело.
А теперь глубже и глубже погружалась в волны страсти.
Жилистые руки Миарона зажимали мои ладони, словно в замке, над головой.
Наши ноги переплетались, тела льнули друг к другу.
Всё было как во сне.
В объятиях Миарона я была словно уже и не я. Будто перестала быть расчётливой королевой, благоразумной матерью, уважаемой госпожой и превратилась в горячий язык пламени, танцующий на остром фитильке.
Я так истосковалась по мужской ласке, по обыкновенному человеческому теплу, по желанию, словно навсегда покинувшему моё тело, что даже и не думала сопротивляться пробудившейся страсти.
Взять то, что хочется сегодня и пусть завтра само о себе позаботиться.
В накатывающих волнах чувственного наслаждения мы плыли рядом. С каждой новой лаской оно становилось острее.
Напор, с которым Миарон увлекал меня в огненный водоворот, делался всё решительнее.
Прижимая к себе так, будто намерен был никогда не отпускать, он целовал меня снова и снова, то легко прикусывая губы, то искушая языком, дразня отступлением, словно приглашая на танец.
В голове шумело. Сердце болезненно колотилось в предвкушении того, что должно было случиться и к чему стремилось всё моё существо.
Я чувствовала, как под моими ладонями перекатываются тугие мышцы на груди и плечах Миарона.
Какой горячей, как печь, и гладкой, как шёлк, была на ощупь его упругая кожа.
Словно цветок под солнечными лучами я раскрывалась ему навстречу, содрогаясь под единым натиском силы и страсти.
Как и в тот, незабываемо первый и единственный раз, его движения были мощными, толчки сильными, вырывающими у меня стоны.
Он не желал отступать, пока не довёл меня до экстаза.
Зарычав, как зверь, Миарон с такой силой в последний раз вошёл в меня, что в какой-то момент мне казалось, что я попросту сломаюсь в его руках, как тонкая ветка.
Но вместо боли тело пронзило острое наслаждение, и я обмякла, тяжело дыша.
Проникнув лбом к моему лбу, он прошептал:
– Ты самая сладкая огненная ведьма на свете.
Я хотела отстраниться, но Миарон, поймав мои запястья, не позволил.
Чуть подвинувшись, заставил улечься рядом.
Я подчинилась, потому что хотела подчиниться.
Он смотрел на меня серьёзно и внимательно.
Я так давно не видела его лица – пятнадцать долгих лет. Но он не изменился. Всё те же круто изогнутые брови над синими глазами, вызывающе тёмными. Похожие на открытую рану, губы, почти непристойные в своей болезненной чувственности.
Не мудрено, что, когда я была молоденькой девочкой, он меня пугал.
Я не хотела попадать в зависимость от своих эмоций. Я не была к ним готова. Их для меня, маленькой и глупой, было слишком много.
Он не переставал пугать меня и сейчас.
Потихоньку начинало светать – реальный мир возвращался.
Вспомнив о сыновьях – о том, который почти на троне и о том, который почти на плахе, – я забеспокоилась.
Стоило только представить, чем может обернуться это полное безрассудной чувственности утро, как всё тепло в момент улетучилось.
Я медленно поднялась, потянувшись за халатом.
Миарон ещё лежал, глядя на меня снизу верх, подперев голову рукой.
– С годами ты стала красивее. По-прежнему изящная, словно юная девушка. Настоящая статуэтка. Такое тело грех скрывать под уродливыми фиарскими фижмами, а молочно-белую кожу – под глухими одеждами.
– В этой стране нагота считается кощунством. И я привыкла к этому. Миарон, – обернулась я к нему, – тебе пора уходить.
– А если я скажу – нет?
– Мне не говорят «нет».
Он медленно сел.
От его, всё ещё внимательного, взгляда сделалось тяжело.
Лучше бы он злился и насмехался. Так было бы проще.
– Солнце встаёт. Начинается новый день. И пусть твоё воскрешение и эта ночь остаются подарком Благих Богов сейчас, как ни грустно, пора прощаться. Ты должен уйти.
– Я скоро вернусь.
– Это слишком рискованно.
– Тогда я рискну. Полно, Одиффэ! Твой сын не твой муж. А ты ещё молодая женщина. Он должен понять.
– Ему и так слишком много и слишком рано придётся понять! – зарычала я в ответ, отнимая руку, которую Миарон попытался поймать. – Слишком много навалилось на пятнадцатилетнего короля!
– Вам нужны верные союзники. Я приду не с пустыми руками. Я смогу быть полезен твоему второму сына так же, как был полезен первому. Подумай об этом.
Голос Миарона звучал со спокойной отстранённостью. Такого тона за ним я раньше не помнила.
Он оделся.
Перед тем, как уйти, спросил:
– Ты действительно позаботишься о Лейриане?
– Позабочусь ли я о своём сыне?! Ты можешь в этом сомневаться?
– Что ты намерена делать?
– Как только провожу тебя, пойду к Риану. Поговорю с ним.
– О чём?
Подойдя к нему, я обняла его на прощание:
– Об этом не беспокойся. Скоро увидимся. Ступай.
Обернувшись пантерой, Миарон выскользнул в окно и, слившись с тенями, отступающими вместе с уходящими сумерками, растворился в них.
Скорее всего, отводил глаза. Я где-то читала, что оборотни это умеют.
Началась церемония утреннего туалета.
– Мой сын уже проснулся? – поинтересовалась я, беря полотенце из рук девушки, чтобы вытереть лицо после умывания.
Вода пахла цитрусом и казалось чуть прохладней, чем обычно.
– Проснулся, ваша милость.
– Принесите чёрное платье с высоким воротником. Волосы заберите под диадему с вуалью. Поторопитесь.
Девушки ловко управились с работой.
– Кто сейчас хранит покой короля? – осведомилась я.
– Господин Тэссинджер, ваша милость.
– Проводите меня в Башню Королей.
Стража распахнула дверь, и мы двинулись по узкому переходу, соединяющие мою половину и Башню, в которой прежде проживал мой супруг, а теперь занимал Риан.
Четыре стражника караулили вход в Башню, ещё двенадцать растянулись вдоль коридора и двое – у входа.
Я поняла, что разодрала ногтями ладони только тогда, когда остановилась против входной двери.
Сердце трепетало, будто я собиралась войти не к сыну, а к Сиобряну и при этом знала за собой крупный проступок, в котором предстояло оправдаться.
На самом деле всё было ещё хуже. Я должна была делать то, что я ненавидела больше всего – лгать.
Стража распахнула дверь:
– Её величество, королева-мать.
Свет вливался в широкие окна, освещая ворсистый эдонийский ковёр и огромную двуспальную кровать, покоившуюся на возвышении.
В нишах на стене, похожих на гигантские пчелиные соты, кое-где светились не успевшие прогореть за ночь свечи.
– Матушка?
Риан, несмотря на ранний час, был полностью одет.
– Как вы себя чувствуете? – спросил он, поцеловав мне руку, как делал всегда при встрече. – Мне доложили о вчерашнем инциденте. Виновные понесут наказание. К сожалению, теперь, когда умер отец, никто не может чувствовать себя в безопасности. Стоит пасть крупному хищнику, всякая падаль выходит вперёд, вообразив, что может отхватить кусок послаще. Нам предстоит многое сделать, чтобы доказать им – это не так.
– Да, сынок, сесть на трон – это самое легкое в борьбе за власть. Куда сложнее на троне удержаться.
– Так всегда говорил отец, – кивнул Риан. – Я был готов к тому, что они попытаются отпихнуть меня в сторону, но почему-то не просчитал, что сделают попытку устранить вас.
– Неприятности сыплются на нас слишком быстро. Немудрено, что мы утратили бдительность.
Риан взял меня за руку и сердце моё в ответ мучительно сжалось. Он не позволял себе проявлять чувства так открыто с тех пор, как вышел из младенческого возраста.
– Страшно подумать, что мы могли лишиться вас, матушка. И это на глазах у толпы и кучи охранников. Никому нельзя доверять! Но я научу их с нами считаться…