– Эк вы мне все спутали! – крякнул с досады Бойша. – Я за вас думал, считал, а вы с вашей любовью… – вождь сплюнул с досады и приказал:
– Решайте, матери. Как велите, так и сделаем.
Старухи поглядели на ждущую приговора пару: оба невысокие, оба крепкие, что гриб-боровик июльской порой, и широколицые тоже. Ну, как нарочно их друг для друга лепили. Поворчали старухи, да и махнули рукой: пусть их – в счастливой семье дети здоровыми родятся.
С парнями тоже не все было ладно. На какое время испытания назначать, если зверь пошел раньше срока и не в ту сторону, а перелетная птица, судя по всему, на зимовку сниматься не спешит. И все-таки, подошли рассчитанные сроки, начался праздник.
Последние три дня юноши сидели на виду у всех, за игрушечной оградой возле столпа предков. Изготовленное своими руками и опробованное во время недавних охот оружие хранилось в землянке колдуна, Матхи ежедневно окуривал его смолистым дымом. Все три дня полагалось поститься, что обычно воспринималось спокойно, но в этом году служило темой множества невнятных шуток. Коротко они сводились к одному: вот сидит толстенький Малон или жирненький Рутко, а в это время голодный мангас… Таши смешков не слушал, а и слышал бы, так не обиделся бы. Не до того было. Муть качалась в душе.
Срок подошел, а он так ничего и не решил. Знал твердо: так – не будет. А что «так» – неведомо.
На рассвете решительного дня Матхи показался у выхода из своего жилища. На нем красовалась страшная личина и большой колдовской наряд.
Слепец уверенно шел давно знакомой дорогой, притопывая на каждом шаге, так что погремушки на шапке, полах кожана и вычурном вересовом посохе дружно взбрякивали. Кроме этого звука ничто не нарушало тишины: весь поселок спал. То есть, на самом деле не спал никто, но полагалось спать, и люди добросовестно притворялись, лежа в постелях: сопели, похрапывали и ждали урочной минуты.
– Хур! Хур! – уже не Матхи, а злой Хурак – пожиратель трусов подкрадывался к городьбе, за которой мирно спали юноши. Еще мгновение – и кости захрустят на острых зубах демона. Но на пути Хурака вырос Бойша, вернее – не Бойша, а сам древний Лар. Он был наряжен в лохматые шкуры, на голове красовалась шапка с парой изогнутых рогов.
– Что нужно тебе здесь? – загремел Лар, гневно подымая к небесам нефритовую дубинку. Оружие это было очень знакомо чудовищу, ведь демон возник из печени убитого этой дубиной повелителя тьмы и холода предвечного Хадда. И все же, Хурак не отступил.
– Это моя еда! – пролаял он.
– Это мои воины! – возразил Лар.
– Это не воины – они спят и не слышат, как идет враг!
– Они не спят! – воскликнул лар, и тут же юноши с боевым кличем вскочили на ноги, а изо всех домов высыпали ждущие сигнала люди.
– Я голодный дух! – запел шаман. – Я сожру всех, кого смогу, я съем всех, кого сумею, я проглочу всякого, кто трус, я изгрызу любого, кто робок! Я Хурак, я желаю жрать! Я иду за вами, слабые сердцем, хлипкие душой! Трусы – вы моя пища!
– Здесь нет трусов! – раздался общий крик. – Здесь воины, воины, воины!
Злой дух сопротивлялся, но его уже почти не было, а снова был Матхи – слепой шаман.
Матхи склонился над заранее подготовленным костром, застучал кремнем.
Тертый огонь нужен для урожая, для домашнего очага, для изобилия во всяком хозяйском деле, а тут потребен огонь воинов, что добывают из камня. Тонкий хворост сразу заполыхал и быстро прогорел, рассыпавшись кучей мелких угольков. С долгим воплем шаман зачерпнул полную чашу жара. Над угольями колыхался голубой огонек.
Юноши уже стояли в ряд, вытянув перед собой левые руки.
Таши был в ряду третьим. Шаман подошел к нему; уродливая харя кривилась выпирающими клыками. Воистину, это был Хурак, алчущий свежей крови и пришедший мучить людей, чтобы выбрать слабых для своей кровавой трапезы. Толстыми пальцами он порылся в чаше, спокойно, словно не огонь держал, а перебирал гладкие морские окатыши, выбрал уголек и на ощупь положил его на протянутое предплечье. Запахло паленым волосом – рука у Таши была мохната, в неведомого отца. Таши не дрогнул, он продолжал стоять, безразлично глядя вдаль. Один за другим шаман разложил на подставленной руке семь угольков и пошел дальше.
Никто из парней не вскрикнул, когда огонь касался их, ни у кого не исказилось лицо, но Таши краем глаза видел, что прежде ровная линия вытянутых рук надломилась: кое у кого руки дрожат. Сам Таши терпел боль спокойно – собственно говоря, ему было даже не слишком больно. Он знал, что ожоги будут сильно болеть потом; как и многие мальчишки Таши заранее испытывал себя, прижигая тело углем. Гораздо хуже, что рука вскоре распухнет, а впереди стрельба из лука, потом придется метать боло и копье, хотя это уже легче, тут левая рука не так важна, как в стрельбе из лука.