– Ну? Идем?
– Ага, сейчас…
Даже сквозь непроглядные стекла очков было заметно, как нервничает Бэйзиль. Он открыл шкафчик, где хранился у них алкоголь, и достал распечатанную бутылку виски. Налил на два пальца, выпил, снова налил. Опомнившись, спросил Люсю:
– Будешь?
Та помотала головой. В каждом жесте и слове Бэйзиля читалось странное беспокойство. В нем, кажется, засел гвоздь сомнения: а стоит ли, вообще, касаться страшного артефакта?
Налив третью порцию, он заговорил:
– Короче, разузнал я, откуда у деда лампа. Досталась по наследству, от его отца и деда. Но отец говорил, что это – грех. Великий грех.
– Тю! Грех! – Люся едва не прыснула в нервическом смешке; неужели, подумала она разочарованно, и этот туда же? – «Ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это», да? Ты об этом, что ли?
– Дослушай. У него дед через эту лампу пропал. Еще до войны, в тридцатых. То есть вообще с концами. Проводил сеанс, что-то там пробовал, и всё… Короче, от него ничего не осталось. Совсем. Только тряпки окровавленные. И те – как будто вылизанные. Отец потом эту лампу держал под замком. И выбросить не хотел, потому что память об отце его пропавшем, и прикасаться боялся. А после смерти отца наш дед до нее дорвался и начал осваивать.
– И с каких же пор ты стал так доверчив, дорогой?
Люся буровила его взглядом. Неужели, отступит? Но Бэйзиль допил третьи «два пальца», подхватил лампу с журнального столика, куда Люся вновь ее поставила к его приходу, и вдохнул поглубже, будто собирался нырять:
– Ладно, в худшем случае мы просто почувствуем себя дураками, да?
Люся кивнула. Спросила только:
– Кого позовем?
– Есть одна мысль...
И потянул Люсю в санузел.
Там он поставил лампу на стиральную машинку, снял стекло с горелки, залил лампадное масло, отрегулировал фитиль, достал из кармана зажигалку и велел Люсе выключить свет. Она шагнула к приоткрытой двери, просунула руку наружу и нащупала выключатель на стене, щелкнула кнопкой, плотно прикрыла дверь. Помещение погрузилось во тьму. Тут же вспыхнул огонек зажигалки, из тьмы вынырнули предметы: стиральная машинка, ванна, унитаз, раковина, зеркало.
– А теперь гори всё огнем, – произнес Бэйзиль, поджигая фитиль.
Тот увенчался язычком пламени. Бэйзиль начал прилаживать стекло на горелку Лампы, произнес:
– Говорят, лампа срабатывает только в полностью собранном состоянии. Почему-то важна цельная форма конструкции.
Люся кивнула; она и сама читала об этом в комментариях к статье, которую нашла в Сети.
Едва стекло стало на место, тьма в помещении тут же сгустилась и словно прихлынула к лампе, ореол света исчез.
Люся вскрикнула.
– Тихо! – голос Бэйзиля донесся словно из-под земли.
Светлый ореол вновь появился вокруг лампы, но это был уже другой свет – неестественный, мертвящий, как бы пустой внутри. Он не прожигал тьму, как обычный свет, а был ее частью, словно какая-то обманчивая сторона тьмы, оттенок ее спектра. Этот свет прикасался к телу, будто холодные бледные губы, он не столько освещал предметы, сколько облеплял их.
Люся не могла понять, что с этим светом не так, но всем нутром чувствовала к нему отвращение, будто к некой мерзости, которую патологоанатом вырезает из трупа и выбрасывает вон.
«Медуза!» – вдруг подумала Люся; свет походил на призрачную плоть медузы, а лампа была ее сердцем.
Раздался голос, абсурдные, металлически-ржавые слова потекли, как дым. Люся взглянула на Бэйзиля; на бледной маске его лица шевелились черви губ, рождая абсурд. Он говорил на иностранном языке...
«Немецкий! – поняла Люся. – Но почему? Зачем немецкий? Причем он здесь?»
И вдруг Люся заметила нечто такое, отчего морозный сквознячок прошелестел где-то в желудке. Каморка санузла раздвинулась в бесконечность. Свет, ползущий из лампы, выворачивался из собственного существа, превращался в тьму, а тьма пожирала мир, выгрызая в нем антипространство для себя.
Бледная фигура приближалась из глубин тьмы. Люсю наполнила смесь ужаса с восторгом – получилось, получилось! Согбенная, фигура кралась, петляла, замирая на месте, вытягивая шею, принюхиваясь, вновь продолжая осторожно двигаться.