От Бэйзиля не укрылось, как загорелись у Люси глаза той самой, знакомой искрой, которая мерцала, когда она собиралась – как называл он это – «подергать хтонь за усы».
– Ну, допустим. А как лампа у тебя оказалась?
– Боги играли в кости. – Бэйзиль криво улыбнулся и, сложив ладони, как для молитвы, перед лицом, потер их друг о друга. – Дед, как обычно, у нас ключи от холодильника попросил – сеанс провести. Темнота нужна. С ним парочка – на обоих лица нет. Сына хоронить будут. Я его, кстати, видел, на нем тоже лица нет, – Бэйзиль цинично скаламбурил; за ним такое водилось. – Электричкой стесало начисто. На рельсы попал. Ну, или сам прыгнул. Не суть. В общем, сеанс-шмеанс, как обычно. А потом скандал грянул. Выперлись они все из холодильника. Дед молнии мечет. Вы что, собаки, делаете, орет, вы меня под что подводите?! Я же вам сразу сказал – с самоубийцами не работаю. Никогда! Вы ж мне клялись, что он случайно погиб, зачем же врать было, это вы попам перед панихидой очки втирайте, а мне – не сметь! Орал-орал, и вдруг застыл, бледно-серый весь, лицо от пота блестит, глаза вытаращил, рукой за грудь хватается. Похоже, инфаркт…
– Он… того?
– Да нет, вроде. В интенсивку увезли. Если б коньки отбросил, я бы знал – к нам бы вернули. В общем, деда укатили, а лампа в холодильнике так и осталась, ну, я и решил – нечего добру пропадать.
– А если дед очухается и за лампой придет?
– Так и отдам ему, делов-то! Скажу, решил сберечь, чтоб не пропала. Он мне еще спасибо скажет.
– Ага. Ладно, а как оно работает?
– Да, вроде, ничего сложного. Нужна полная темнота, лучше всего, закрытое помещение без окон. Зажигаешь лампу и просто зовешь того, с кем хочешь попрощаться. А лампа для него – это как маяк, он приходит из темноты на ее свет, ну и всё…
– Так чего мы ждем? Давай попробуем! – искорка в Люсиных глазах разгорелась ярче.
– Ну не знаю, стоит ли… – Бэйзиль картинно отставил лампу в сторону и воззрился на нее с недоверием; потом расхохотался. – Да попробуем-попробуем! Терпение, Люция. Туда лампадное масло нужно. Дед перед сеансом лампу заправил, но потом всё масло вылил. Он и раньше говорил, что, если вызвать самоубийцу с помощью лампы, то масло оскверняется, его нельзя второй раз использовать. Там лужа в холодильнике была на полу, пришлось затирать. Короче, нужно новое масло, а где я его в такое время возьму? Завтра с утра куплю в церковной лавке, вечером с работы приду…
– Ве-е-ечером, – разочарованно протянула Люся.
– Не ной. Уж денек потерпишь. И вообще, не очаровывайся – и не разочаруешься. В конце концов, это, быть может, просто старая лампа и дед-фокусник.
Но Люся уже грезила, уже предвкушала, ее уносили по течению и воспоминания, и предчувствия…
* * *
Когда у Люси начала пробуждаться женственность, она влюбилась в собственного отца. Она итак была «папулиной» дочкой – носилась повсюду за ним хвостиком, могла часами сидеть с ним в мастерской на неудобном топчане, едва дыша, пока тот корпел над диковинными предметами, которые конструировал на заказ для загадочных клиентов, и не уходила даже, когда являлись его странные и неприятные друзья – скользкий, безвозрастный дядя Паша Холодцов, и страшный, будто пещерный житель, дед Тарасыч. А стоило появиться первым волоскам в паху, Люся посмотрела на самого любимого в своей жизни мужчину новыми, другими глазами. Мальчики в школе и во дворе, увивавшиеся вокруг нее, казались ей слюнявыми щенками, с которыми и дружить-то стыдно.
Люся – ранний ребенок, появилась, когда матери едва-едва исполнилось восемнадцать, отец же был на год младше. Выходило, она зачала в семнадцать, а отцу тогда и семнадцати не было. Разгорелся страшный скандал, родители молодых с обеих сторон возненавидели друг друга так, что и потом почти никогда не общались, и это придавало истории Люсиных родителей романтического флера: считай, современные Ромео и Джульетта. Рассматривая свадебные фотографии своих родителей, Люся воспаряла в восторженном восхищении и при этом едва не скрипела зубами от зависти: под белым материнским платьем уже вздымался живот – значит, отец давно уже был с ней, принадлежал ей, побывал в ней… Вон, какая она счастливая на фото, и в глазах что-то этакое – словно светится какая-то тайна.