А потом в Люсину школу пришел новенький, и этот мальчик был до одури похож на ее отца. Особенно, если сравнить с одной старой школьной фотографией из семейного альбома, так просто две капли.
Люся поклялась себе, что потеряет девственность с этим мальчиком, и ни с кем иным. Сделала всё, чтобы его соблазнить – и добилась своего. Наконец, лежа с ним, Люся фантазировала, будто она проваливается в прошлое, вселяется в собственную мать, еще девочку, вливается в ее нутро, и это отец, еще мальчик, прикасается к ее голой коже, целует ее, нервно сбрасывает перед ней свою одежду… Она даже не позволила мальчику использовать резинку, которую тот слямзил у родителей и неумело собирался натянуть на себя; Люся хотела и в этом воспроизвести тот, их, день.
Тогда она легко скользила над землей, возвращаясь домой, ее несло ветром, словно пушинку. А дома ждала отверстая страшная пропасть.
Отца еще не успели снять из петли, когда она пришла, и Люся увидела висящее тело. Крепкий, молодой, сильный, здоровый, улыбчивый, заботливый, любимый – всего-то тридцати с хвостиком лет – и вдруг повис под потолком, на балке, в сарае, что служил ему мастерской, повис, едва ли не касаясь ногами пола. Он не оставил ни записки, ни знака, ни намека. Причин у самоубийства не было никаких. По крайней мере, явных, понятных разуму причин.
Когда Люся лежала ночью в кровати, задыхаясь от рыданий, застрявши взглядом в темноте, перед ней стояла эта картина: отец будто взлетел и уперся в потолок, словно не мог дышать тяжелым воздухом низших слоев мира, рвался в разряженную высь, но попал в ловушку и задохнулся в ней.
Абсурдная и страшная мысль начала точить Люсю: это она виновата в смерти отца, она убила его тем самым, что лишилась девственности. Каким-то проклятым неведомым образом запретное наслаждение, пережитое ею, стало смертоносным импульсом, вошло в сознание отца и заставило его обрезать нить своей жизни. Эта мысль стала наваждением, мучительным, сверлящим, невыносимым.
Мать оделась в траур, но могла бы и не носить его – настолько черен стал ее взгляд. Одного этого взгляда хватило бы на то, чтоб всю ее запеленать тенью с ног до головы. Рядом с ней жутко было находиться. Каждый ее жест, каждая интонация, каждое слово, каждая пауза, каждая секунда ее молчания – всё излучало могильный мрак. Казалось, мать уже не человек, а пустая оболочка, наполненная сгустившейся тьмой.
Люся не отдалялась от матери, она тянулась к ней, чтобы вдохнуть этот яд, эту нечеловеческую горечь, эту загробную копоть. Ей казалось, что рядом с матерью чернота наполняет ее легкие, покрывает мозг, вплетается в мысли, проникает внутрь самого «я». Представлялось, что они обе заслужили эту епитимью мрака, и должны нести ее до тех пор, пока сами, подобно отцу, не задохнутся, удушенные черной горечью.
А потом что-то случилось, и мать вдруг посветлела, ожила. Люся заподозрила: наверняка, встретила мужчину. И девочка оказалась права.
Вскоре мать привела его домой – познакомить с дочерью. Он был немного старше матери, держался уверенно, с достоинством, искренне улыбался, был как-то по-особенному возвышенно-светел и загадочен, Люся почувствовала в нем некое второе дно.
– Владимир, – представился он, учтиво склонив голову.
Этот Владимир оказался баптистом, да еще важной шишкой в своих кругах; занимал должность проповедника в местной баптистской общине, второе лицо после пастора. Когда он начинал говорить на религиозные темы, его речи уносили слушателя подобно быстрому горному потоку. Говорить он умел, слушать не надоедало.
Чертовски талантливый проповедник, он был из тех, кто способен словом подчинять людей, переворачивать сознание, перепахивать душу. Мог уболтать самоубийцу на самом краю, обратить на путь истинный опустившегося алкаша и наркомана, воскресить вконец отчаявшегося человека, у которого душа умерла прежде тела.