Она немного подкопила и, когда мать уже раздуло напором этой чуждой, новой жизни, Люся съехала из родительского дома. Снимала пополам с подружкой, тоже продавщицей из ТЦ, совсем недорого, комнатку в частном доме, без горячей воды, без ванны и душа, и с туалетом во дворе. Условия так себе, но здесь, вдали от матери с Владимиром, ей дышалось легче. Атмосфера баптистской «святости», царившая дома, стала уже невыносима. Одним из обязательных признаков той «святости» была постоянная радость твердой уверенности в своем вечном спасении, о чем Люся часто слышала в баптистских проповедях. Баптист, который был нерадостен, ходил мрачным, сразу вызывал подозрения в общине, поэтому все старались соответствовать стандарту.
«Но как эти люди смеют радоваться, когда другие умирают? – думала Люся. – Если бы я радовалась с ними, то была бы предательницей. Отец в могиле, и даже молиться о нем не смей, зато всегда радуйся и восхваляй Бога! Это всё равно что на похоронах сидеть с довольной улыбкой и всех вокруг своей улыбочкой одаривать».
А потом она познакомилась с Бэйзилем, долговязым парнем, который долго и придирчиво выбирал себе «прикид» в ее магазине, она же услужливо подыскивала ему нужные размеры. Брюнет, волосы до плеч, в черных круглых очках а-ля Оззи Осборн, в майке, на которой под надписью «Sabbath bloody Sabbath» изображена какая-то дьявольская конструкция с черепом и перепончатыми руками, простертыми над оргией обнаженных человеческих фигур, – он вошел в полупустой магазин почти под закрытие, и, не снимая очков, стал шарить взглядом по полкам и вешалкам. «Что он там видит сквозь свои черные стекляшки?» – подумала Люся, едва сдержавшись, чтобы не прыснуть со смеху.
Он провозился до самого закрытия, а потом с досадой подошел на кассу, сетуя:
– У вас ничего нет.
– Нет подходящих размеров?
– Да нет же… Ничего у вас нет.
Он уже собирался уйти, когда скользнул глазами по бейджику и вдруг негромко, очень музыкально пропел:
– «Пусть снится всем твой сон, Люси, пусть снится дольше он». – И пояснил: – Была такая старая, советских времен, песня. Про девушку, которая ушла из дома, и вся ее жизнь стала сном наяву. – Без всяких пауз тут же представился: – Бэйзиль.
Протянул руку, и Люся машинально пожала ее.
– Люся, – сказала она и тут же смутилась: имя же на бейджике, зачем его повторять?!
Странный парень ушел.
Дома она отыскала эту песню в Сети по тем строчкам, которые услышала от Бэйзиля. Текст показался ей слишком уж наивным, натужным, а местами пафосным, но песня всё равно тронула ее, словно где-то глубоко внутри кольнуло иглой. Искренность в этой песне смешивалась с какой-то сумрачной романтикой. Неужели Бэйзиль угадал в ней такую же беглянку, как и эта девушка из песни, скитавшаяся по чужим городам в поисках неизвестно чего?
Вскоре Бэйзиль зашел в ее магазин еще раз и еще, но уже не за покупками – просто поболтать. Поначалу Люся морозилась от этого странного мрачноватого типа, но тот, своей напускной замогильностью, задевал струны в ее душе, которые, после смерти отца, звучали почти всегда в миноре.
А поговорить с Бэйзилем было о чем. Начитанный и эрудированный, он рассуждал о французской поэзии, об оккультизме, о маргинальной прозе, освящавшей самые темные грани человеческой натуры. Имена писателей, поэтов и мистиков, которые он упоминал, скользили в Люсином сознании, словно лица утопленников, плывущих по черной реке: Рэмбо, Бодлер, Лотреамон, Гюисманс, Блэквуд, Верхарн, Сологуб, Майринк, Лавкрафт, Йейтс, Витткоп, Кроули, Ходоровски, Мамлеев, Головин, Масодов.
Когда же он рассказал Люсе о своей профессии, она неожиданно для самой себя возбудилась; ей чудилось, что какие-то подземные руки ползают по ее коже под одеждой, шаря по ней паучьими лапами землистых пальцев. Бэйзиль, оказывается, работал танатокосметологом в морге – гримировал мертвецов для похорон.
Вскоре Люся узнала о нем еще несколько вещей: что его настоящее имя – Василий, только он его давным-давно похоронил посредством ритуала, и теперь носил новое. (На Люсин вопрос: «Но Бэйзиль – это ведь тот же Василий, только в другой языковой традиции. Что же в этом имени нового?» – Бэйзиль ответил: «Фонетика очень важна».) Еще он рассказал, что страдает синдромом Котара – это когда больной искренне считает себя уже мертвым, не чувствует боли и даже наблюдает следы разложения в своем зеркальном отражении. Всё это он выдал ей длинной хорошо отрепетированной тирадой, держа руку над огоньком свечи за столиком кафе. И убрал руку, лишь досказав последнее слово, при этом даже не изменился в лице.