Странный и нездешний, Бэйзиль покорил Люсю своим замогильным обаянием. Возможно, в очередной раз она влюбилась в человека, похожего на ее отца – теперь не внешне, но самой своей сутью. Не на живого отца – на мертвого. Разница лишь в том, что Бэйзиль еще дышал.
Вскоре Люся съехала из комнатушки, которую снимала, и перебралась к Бэйзилю, в его однокомнатную квартиру в старом дореволюционном доме с трещиной, пересекавшей трехэтажное здание от фундамента до крыши.
Под потолком, через всю его квартиру проходила металлическая балка, призванная скреплять конструкцию и удерживать трещину от расширения. Подобными балками, рассказывал Бэйзиль, проткнули почти все квартиры в доме – словно спицами, которыми скрепляют поломанные кости внутри человеческого тела.
Люся старалась на этот штырь над головой не смотреть. При каждом неосторожном взгляде на него ей невольно чудилась веревка с петлей, которую так удобно было бы к нему приспособить.
С первого взгляда жилище Бэйзиля показалось Люсе маленьким музеем, набитым не столько вещами, необходимыми в быту, сколько экспонатами. Оккультные статуэтки, одна из них – Люся опознала ее – фигурка Бафомета; два человеческих черепа – один со спиленной верхушкой, приспособленный под чашу, другой целый, с шестиконечной звездой, вписанной в круг с заклинаниями, на темени; три птичьих черепа – вороний, орлиный и череп козодоя; витиеватые антикварные подсвечники с разноцветными свечами – черной, голубой, серебряной; костяная кисть человеческой руки в деревянном коробе со стеклянной крышкой и готической надписью: «Main de Gloire»; два ганлина – флейты из человеческих костей, одна полностью костяная, другая оправленная на кончиках в металл. По стенам развешаны в рамках репродукции фрагментов средневековых европейских картин и книжных миниатюр с жуткими и забавными демоническими образами.
Всё осмотрев, Люся спросила со смешком:
– А где же хрустальный шар?
Бэйзиль, с полной серьезностью, ответил:
– Хрустальные шары не работают.
Среди инфернальных средневековых картинок Люся увидела на стене скромный фотографический портрет молодого человека с жутковатой стылой улыбкой, обнажившей крупные зубы, и спросила Бэйзиля, кто это такой, но тот отмахнулся – «Так, коллега один», – и ничего конкретного не сказал. Потом Люся тайком сфотографировала портрет и пробила его в гугловском сервисе поиска изображений: это оказался доктор Йозеф Менгеле, тот самый доктор-садист, врач из Освенцима.
Люся сначала думала, что Бэйзиль просто эстет и позер, как тот же Оззи Осборн или, скажем, Элис Купер, чью музыку он слушал. Оззи и Элис – эти клоуны корчат из себя каких-то демоноидов, а ведь сами невинные овечки. Элис – тот даже, вообще, кажется, баптист. Возможно, синдром Котара, размышляла Люся, если только Бэйзиль действительно им страдает, побуждает его окружать себя всей этой мрачной атрибутикой, и она что-то вроде внешнего признака болезни, как сыпь на теле во время приступа аллергии. Но, оказалось, Бэйзиль не такой уж позер или не только позер – он на практике пытался установить связь с загробным миром. Когда Люся узнала об этом, ее потянуло к Бэйзилю еще сильнее. Теперь, когда у них совпадали выходные, она сворачивалась колачиком рядом с ним на диване и слушала его рассуждения о жизни и смерти.
– Самое омерзительное – это быть живым, – говорил Бэйзиль. – Весь этот обмен веществ, эти жидкости, выделения... У нас как будто нет кожи, мы слепы и беспомощны как младенцы. Всё нас ранит, всё оставляет отпечатки и шрамы. Мертвые же совершенны в сравнении с нами – как бабочка перед гусеницей. Как цветок перед семенем.
Бэйзиль пригублял из бокала, долго катал вино на языке, смакуя. Он обожал выдержанные, терпкие, насыщенные танинами сухие вина, особенно, те, в которых, как утверждал, чувствует нотки кожи и табака. Чаще всего это были вина из подвяленного винограда – аппассименто и рипассо, или пино нуар, шираз, пти вердо, каберне. Белые и розовые вина Бэйзиль ненавидел, и Люся подозревала, что вовсе не из-за вкуса, но исключительно из-за цвета; его мрачному настроению импонировал темный, а лучше прямо черный цвет напитка. Одно из его любимейших вин называлось «Черное из черного», от него даже язык красился в жуткий кроваво-черный цвет.