По большому экрану телевизора в это время ползли фильмы Йорга Буттгеррайта, Люцифера Валентайна, Синъи Цукамото. Бэйзиль ценил в кинематографе малобюджетный трэш и маргинальный артхаус. Поначалу Люсю воротило от мерзких кинообразов, но в какой-то момент она вдруг поняла, что ей доставляет удовольствие наблюдать за некротическими кошмарами, за распадом и разложением плоти, в которой как бы воплощается сама смерть.
– Мне повезло понять это раньше прочих, – говорил Бэйзиль. – Может, дело в синдроме Котара, может, в моей профессии. Когда я смотрю на обитателей смерти – на этот идеальный покой, совершенное успокоение, то всеми кишками чувствую свою ущербность пред лицом могильной вечности. Помнишь, у Летова: «В каждом теле – труп, в каждом трупе – Бог»? Трупы – вот наши боги. Не в небесах надо искать богов, а в земле, под землей, высший мир – там. Труп – это венец эволюционного развития. Венец во всех смыслах – в биологическом, в социологическом, в философском, в математическом. Наконец, Вот ты изучала Библию со своими баптистами, ты помнишь оттуда вот это вот: «Бог смерти не сотворил»?
– Что-то не припомню, – задумавшись, призналась Люся.
– А, ну да! Это ж из Книги Премудрости Соломона, она неканоническая, в твоей баптистской Библии ее нет…
– Никакая она не моя, эта Библия! – Люся возмущенно пихнула Бэйзиля коленкой.
– Не брыкайся, баптисточка! – осклабился тот. – Один раз вляпалась, долго не отмоешься. Так вот, знаешь, что это значит – «Бог смерти не сотворил»? Это значит, что смерть – не творение, а раз не творение, то она божественна и равна Богу в том самом отношении, что оба не сотворены, и у смерти высшая степень независимости, она независима от самого Бога, как бы кто ни трактовал библейскую идею Бога. А если полезть в индуизм, в Упанишады, то там сказано, что Бог – это и есть смерть, что, прежде возникновения Вселенной, Бог был смертью, а Вселенная, родившаяся из его разума, это воплощение смерти и голода; божественная смерть воплотилась в материальных формах с единственной целью – чтобы пожирать саму себя, вечно себя умерщвлять. Помнишь, что сказал Бог Адаму, когда запретил срывать плоды древа познания?
– Помню, – ответила Люся. – «Смертию умрешь».
– Да! И потом, когда Адам сожрал-таки плод и приобщился к смерти – сначала к метафизической, а физическая смерть уже запустила в нем свои процессы, – что Бог сказал после этого?
– Что?
– Эх ты! Библию она изучала! Бог сказал: а теперь главное – обеспечить, чтобы Адам не протянул свои потные руки к древу жизни, не съел его плодов и не стал жить вечно. Именно поэтому он был изгнан из Эдема – чтобы не имел доступа к древу жизни. Ты понимаешь, что это означает, Люция? Бог запретил вечную физическую жизнь и тем самым утвердил смерть над жизнью. С одной стороны, он смерти не сотворил, а с другой стороны, он обеспечил ей победу и торжество над ее антитезой, над жизнью. Боги уважают друг друга, вот и библейский Бог уважил смерть и поставил жизнь на колени перед ней. С какой точки зрения ни посмотри – с библейской, с индуистской, с буддистской, с материалистической, – смерть выше жизни по статусу. Жизнь – это временный придаток смерти, ее атрибут, сказуемое в услужении подлежащего, всего лишь трамплин для разбега перед броском в смерть.
– Почему бы тогда не принять смерть сразу? Здесь и сейчас? Наглотаться таблеток, выйти из окна, вскрыть вены? – спрашивала Люся, и этот вопрос не был праздным, со всей серьезностью она задавала его.
– А почему эмбрион не вынимают сразу из материнской утробы? Во всем должен быть свой порядок, своя логика. Когда стреляют из лука, тетиву сперва оттягивают назад, чтобы обеспечить стреле импульс для полета вперед. Чем сильнее оттянута тетива, тем дальше и стрела полетит в противоположном направлении. Сечешь логику? У жизни и смерти противоположные векторы. Жизнь – это оттягивание тетивы в одну сторону, чтобы стрела человеческого «я» полетела в сторону прямо противоположную, в сторону смерти. Те, кто убивают себя преждевременно, в сущности, делают что? Пытаются стрелять из лука, не натянув тетивы или натянув ее слишком слабо. Ты знаешь, кстати, что в буддизме слово «нирвана» означает «угасание», то есть смерть, и там есть два понятия нирваны – просто нирвана и паринирвана. Просто нирвана – это то, к чему буддист приобщается во время медитаций, а паринирвана – это окончательная нирвана, в которую он уходит после физической смерти. Так вот, стремление к смерти и окончательной нирване там не одобряется, хотя нирвана и признана высшей ценностью, но самоубийство с целью достичь полной нирваны – это порочное желание, которое противоречит нирване по существу, ведь нирвана означает угасание всех желаний. Нельзя гасить желания, подливая масла в костер одного из желаний. Очень четкая логика. Поэтому мы должны жить – жить столько, сколько соблаговолит сама смерть, не лезть в нее преждевременно, но ждать, когда она сама выберет нас. Мы – фигуры на шахматной доске, сидя за которой, смерть играет против жизни. А фигура должна терпеливо ждать, когда пальцы игрока возьмут ее, чтобы поставить на нужный квадрат. Фигура, которая движется сама, предает своего игрока-господина, нарушает его планы, его священную волю.