Он продолжил. И перешел к настоящему. Побег Реверди. Убийство Алена Ван Ема, единственного, кто был связан с Элизабет и адресом почты «до востребования». Ярость убийцы, увидевшего лицо Хадиджи на рекламе духов и роман «Черная кровь» в витринах книжных магазинов. Марк попытался объяснить, что он хотел избежать других катастроф, спасти Венсана, защитить ее саму… Поколебавшись несколько секунд, он рассказал о самом страшном: о смерти фотографа.
Хадиджа содрогнулась, но не отвела глаз от огня. Она не задавала вопросов, но он понял, что в ней что-то рухнуло. Марк говорил дальше. Он не хотел ничего скрывать от нее. Он описал муки Венсана. Фонтаны крови. Вырванные глаза — глаза с одеяла. Растоптанные фотографии Хадиджи. И надпись на стене: «Видеть не значит знать».
И теперь Реверди был где-то здесь, недалеко от амбара.
Движимый одним желанием — отомстить.
Хадиджа по-прежнему молчала. Марк посмотрел на часы. Час ночи. И по-прежнему никто на них не нападает, нет никаких тревожных признаков. Может быть, они обманули его? Он расслабился. Теперь его окутывало тепло. К запаху горелого дерьма привыкнуть можно. И к ожиданию смерти тоже.
—Ты не сказал мне самого главного, — вдруг сказала Хадиджа. — Зачем все это? Зачем эти поиски?
Марк пролепетал несколько слов, пытаясь объяснить свое расследование. Он остановила его:
— Почему ты не рассказываешь мне о Софи? Он подскочил, как будто ему в глаз попала искра:
— Откуда ты знаешь о ней?
— От Венсана.
Он заговорил медленно, усталым голосом. Значит, ей известна главная часть всей истории. Его шепот смешивался с потрескиванием пламени:
— Я два раза сталкивался со смертью. С кровавой смертью. Два раза — это слишком много для нормальной жизни. В первый раз мне было шестнадцать. Мой лучший друг, музыкант, вскрыл себе вены в туалете лицея. Его звали д'Амико. Лучший гитарист, какого я знал. И это я его нашел. Во второй раз это была Софи. Ее… Ну, в общем… Он задохнулся. Хадиджа пощадила его:
— Венсан мне рассказал. Но зачем так реагировать? Зачем идти по следам зла, вместо того, чтобы постараться забыть?
— Эти два случая вызывали у меня влечение к смерти. Смерть меня гипнотизирует. И главное, я хочу знать, хочу понять. Смерть д'Амико не имеет ничего общего с преступной мотивацией, но она стала как бы преамбулой. Преддверием ада. Тело Софи стало апофеозом. Вопрос открытый, как зияющая рана. Как такое возможно? Как человек мог сделать такое? Я воспринял эти события как перст, указующий на меня. Я был выбран, избран для того, чтобы понять исконную природу насилия. И я думаю, что где-то в глубине души я испытываю какие-то угрызения совести.
— Угрызения совести?
Марк ответил не сразу. Он затронул самые глубокие струны своего естества. То, о чем он никогда еще не говорил вслух,
— Когда я нашел тело моего друга, а потом тело Софи, я потерял сознание. Я убежал от этого мира. Я говорю не о коротком обмороке. Это была настоящая кома. В первый раз — неделя. Во второй — три недели. Вроде бы такое бывает при тяжелых потрясениях. Но эта кома вызвала ретроградную амнезию.
— То есть?
— Из памяти стерся сам момент обнаружения тел и часы, которые предшествовали ему. Как будто мое сознание смазали в двух направлениях, в смысле времени, понимаешь?
— Чего я не понимаю, так это твоих угрызений. Марк почти кричал:
— Но я не знаю, чем занимался непосредственно перед тем, как они умерли! — Он ударил кулаком по своей ладони. — Может быть, я мог как-то предотвратить эти события… А может быть, я сам их спровоцировал. Сказал что-то резкое д'Амико или мог остаться с Софи, но не остался… Не знаю. Боже мой, я даже не помню последних слов, которые мы сказали друг другу…
Хадиджа молчала: потрескивал огонь, шли секунды.
— В любом случае, — отрезал Марк, а он понимал, что сейчас он несколькими словами должен описать свое предназначение, — я был в долгу перед ними обоими, я был обязан провести это расследование ради них. Их смерть — это черная страница в моей памяти. Я должен был узнать что-то о смерти, о крови, о зле, чтобы как-то восстановить забытое. Я не знаю, кто убил Софи. Его следов так никогда и не нашли. Но по крайней мере, я приблизился к силе зла, убившей ее. Эта сила заключена во всех убийцах, и я смог увидеть ее изнутри.
Хадиджа выпрямилась. Казалось, его последние слова о чем-то напомнили ей.
— А эта надпись на простыне, в гостинице: «Прячься быстрее: папа идет», что она значит?
— Не знаю. Эта та часть сущности Реверди, которая осталась скрытой от меня.
— А почему он написал ее в виде угрозы?
— Понятия не имею. Или нет. тут вот что; я думаю, что перед тем, как убить нас, он хочет открыть нам последнюю истину. Это сумасшедший, ты понимаешь?
Она не ответила. Она пристально смотрела на Марка, опершись на руки сзади, втянув голову в плечи. Ее золотые зрачки плясали под ресницами, словно она фотографировала каждую деталь его лица.
Потом она взглянула в окошко, окаймленное соломой: занималась заря.
— Мы пойдем в полицию. Моли небо, чтобы нас посадили в тюрьму и тем самым защитили. И самое главное, моли небо, чтобы тебя не отправили в психушку.
82
Она ехала, судорожно вцепившись в руль.
Марк предложил, что поведет сам, но она отказалась — это ее машина, и за рулем будет она. И точка. Впрочем, он был не в лучшей форме, чем она.
В шесть утра они покинули свое пристанище и выбрались на ровный утренний свет. Они шли напрямик через поле, растерянные, перепачканные, промокшие от росы. Два заблудившихся парижанина, поддерживающие друг друга в незнакомой сельской местности. Жалкое зрелище. Тем более что гостиница оказалась в нескольких сотнях метров от их убежища; ночью, в грозу, они просто бегали по кругу. Жалкое зрелище.
Служащие гостиницы воздержались от комментариев. Марк и Хадиджа выглядели как пара, пережившая очень, очень тяжелую ночь. На пару, ссорившуюся до рассвета и возвращавшуюся в Париж зализывать раны. Мрак поднялся в номера, у нее не хватило духа пойти с ним. Он «прибрался» и спустился — бледный, замкнутый, загадочный. Он оплатил счет, после чего они сели в машину. Все очень просто.
По мере того как пейзаж за окном обретал привычные краски, мысли Хадиджи становились все яснее и четче. Прежде всего, она должна оставаться самой собой. Непоколебимой скалой, против которой бессильны любые атаки извне, даже самые безумные. Твердым орешком, о который жизнь только обломает зубы. Так она всегда выходила победительницей. Война продолжается, вот и все.
В Марке не было такой силы, она это чувствовала. Он боролся, но он уже не верил. Он сопротивлялся ради нее, из чувства долга, по необходимости, но без веры. Он был обречен. В собственном сознании.
И еще одно она знала совершенно точно: она его больше не любит. Слишком много пагубных волн, слишком много наваждений, слишком много призраков вокруг этого человека. Но, будучи доброй девочкой, она по-прежнему жалела и не хотела покидать его. От закона циклов никуда не денешься: вместо того, чтобы сердиться на него, она все еще была готова его выхаживать, как в течение многих лет выхаживала мерзавца, которого ей приходилось колоть между пальцев и кормить с ложечки. Орлеанские ворота. Проспект Женераль-Леклерк. Алезиа.
Одним из главных в Париже считался комиссариат 14-го округа на проспекте Мен. Хадиджа сразу же вспомнила об этом комиссариате, мимо которого лежал их обратный путь. Она знала это место, потому что, будучи подростком, часто попадала сюда во время «антиарабских» облав субботними вечерами.
Она остановилась прямо перед входом, на другой стороне проспекта, возле ресторана «Ля Маре». Казалось, Марк не может решиться выйти из машины. Она повернулась к нему: