Белову показалось, что взгляд Константиныча, как теплая ладонь, коснулся лица. Веки сделались тяжелыми. В голове вязли мысли, он никак не мог ухватить хоть одну из них, ускользали, как рыбы в теплой темной воде. Лишь вспомнил, что чертовски давно не спал. А так хотелось вытянуться и все забыть.
На мгновение перед закрытыми глазами предстала гигантская волна, крушащая коробки домов, горящая пена, взлетающая к низким тучам, черные сугробы пепла. Видение было настолько отчетливым, что он вздрогнул. Разом слетела сладкая истома. Внутри вновь сжалась пружина, гулко и упрямо заухало сердце.
— Что такое, Игорь? — насторожился Константиныч.
— Надо работать. — Белов растер лицо. — Тебя уже предупредили, что я могу бредить об угрозе взрыва?
Константиныч отвел взгляд.
— Знаешь, Игорь. За столько лет работы с агентурой и операми я наслушался такого, что меня уже ничем не удивить. Все знаю, от охоты за летающими тарелками до тайных похорон Мюллера на Ваганьковском кладбище. Бред — это то, что не может принять сознание обывателя. А мы здесь ежедневно всерьез собираем и анализируем такое, что не привидится даже в страшном сне. Поэтому и работа у нас секретная. Ни один нормальный человек в такое не поверит и денег в виде налогов не даст.
— Короче, Склифосовский, я шизик? — Белов поднял голову.
— Игорь, ты абсолютно здоров. — Константиныч пригладил седые усы. — По моей линии, естественно. Сердечко шалит, дистония, сосудики ни к черту. Да ты и сам это знаешь. Добрый совет, отдохни. Височные боли и красная сетка на глазах,. как у тебе сейчас, прямой путь к инсульту. Запомни, сосуды расширять надо не водкой, а но-шпой. Боль снимают анальгином, а не пивом.
Белов машинально провел по правому виску, боль притупилась, остался только тяжелый комок.
— Куда повезут, Константиныч? — прошептал он.
— На Каширку, — одними губами прошептал тот и отвернулся к столу.
На Каширском шоссе и находилась пятнадцатая психбольница, а в ней целый этаж отвели жертвам невидимого фронта. Белов ясно представил себя прогуливающимся по коридорчику в линялой пижаме, и расплывшуюся медсестру с повадками надзирателя, получившую всю полноту власти над полковником ФСБ.
«Ясно, во избежание утечки информации. Два укольчика в правую ягодицу — и тихий здоровый сон. Минимум сорок пять суток обследования. Если не повешусь от тоски, то точно сдохну от лошадиных доз аминазина. Я ведь буянить буду, я же знаю, уверен, что город обречен!»
Белов с тоской посмотрел за окно. Окна кабинета выходили во внутренний двор и смотрели прямо на стену бывшей знаменитой внутренней тюрьмы Лубянки. Комендантские наряды каждую ночь десятилетиями разряжали там свои наганы.
«Революционная необходимость — есть высший закон», «Признание вины царица доказательств», «Сын за отца не отвечает, по одному делу идти не могут» — пришли на ум короткие, как выстрел нагана, строчки из негласного УПК тех лет. — Времена изменились, а мы? — Белов перевел взгляд на бывшего друга, ссутулившегося за столом. — Нет».
В дверь вежливо постучали.
— Войдите, — разрешил Константиныч, оглянувшись через плечо.
В дверь просунулась физиономия Барышникова. Белову он показался котом, явившимся с повинной после пожирания хозяйской сметаны. В глазах тревога и тоска, а на роже послеобеденная тихая радость.
— Алексей Константинович, разрешите? — Барышников замер на пороге.
— Входи уж. — Константиныч смерил взглядом Барышникова. — Заговоришь с ним о работе, дам по лбу, понял? — Он покрутил в тонких пальцах никелированный молоточек.
— Доктор, может, лучше укол? — расплылся в улыбке Барышников.
Константиныч хотел было ответить, но тут тихо запиликал телефон. Он взял трубку. Выслушал, теребя усы.
— Сейчас подойду, — бросил он в трубку. Встал, взял со стола заполненные бланки. — Так, мужики, не курить, о работе не говорить, вести себя прилично. Я на пять минут.
Барышников потеснился, пропуская Константиныча к двери.
— Ты как? — Он плюхнулся на стул напротив Белова, заглянул в глаза.
— Похоже, отстрелялся. Нервы не выдержали. — Белов устало потер висок. Уже все в курсе?
— Про то, что ты в Подседерцева пепельницей засветил? — усмехнулся Барышников. — На сегодняшний день — это государственная тайна. Никто в отделе не знает. Только я. «Коридорное радио» пока молчит.
— А я думал, уже все управление на ушах стоит, — покачал головой Белов.
— Для этого надо было попасть, Игорь Иванович. — Барышников закряхтел, прижав кулак ко рту. Глазки сразу покраснели и подернулись влагой.
— Хорош в одну харю веселиться, — поморщился Белов.
Барышников стрельнул глазками на дверь, пошарил взглядом по потолку и стенам. Всем видом показывал, что сейчас начнет говорить «под микрофон».
— Врачуган уже приговор вынес, Игорь Иванович? — Барышников уставился в глаза Белову.
— Госпитализация. Говорит, отоспаться надо. — Белов прижался спиной к стене.
— Понятно, — протянул Барышников, явно сопоставляя эту информацию с уже имеющейся. — Грех завидовать, но с удовольствием бы поменялся с тобой местами.
— Ага, будет тебе удовольствие, когда вкатят в задницу ведро аминазина! Белов убедился, что намек на Каширское шоссе понят.
Барышников нервно сцепил пальцы. Опять бросил взгляд на дверь.
— Знаешь, Игорь Иванович, мы с тобой нормально работали. Мужик ты отличный…
— Что ты меня хоронишь, старый? — не выдержал Белов.
— Работа у нас такая, Иванович. Непрерывное производство, можно сказать. Да и аврал, сам знаешь, какой. — Барышников придвинул стул ближе, почти прижал колени к ногам Белова. — Я же твой зам, так?