— Мы, Бельмануары, все немного сдвинутые, — мягко заметил Трейси. — Однако полагаю, что в моем случае это не что иное, как проявление концентрированного зла.
— Я не верю! Ведь ты доказал, что можешь вести себя совершенно иначе! Ты не пытался ободрать меня, как липку, хотя вполне мог. Как, к примеру, всех этих несчастных юнцов, с которыми садишься играть.
— Просто с тебя нечего взять, — возразил герцог.
— И ты не насмехаешься надо мной в этой столь свойственной тебе отвратительной манере. Почему?
— Да просто нет охоты, вот и все. Ты мне нравишься.
— Ни капли здравого смысла! Ну, а кто-то другой, кроме меня, тебе симпатичен?
— Знаешь, что-то в голову не приходит. И потом, нельзя сказать, чтоб я так уж обожал тебя. Мне претят манеры моих братьев. Я любил многих женщин и, без сомнения, буду любить еще…
— Нет, Трейси, — возразил Фортескью, — ты никогда в жизни не любил ни одной женщины. Возможно, это тебя и спасало. Я говорю не о плотской страсти, но о настоящей любви. Ради всего святого, Бельмануар, живи чище!
— Не стоит так убиваться, Фрэнк. Уверяю, я того не стою.
— А я склонен думать, что все же стоишь! И еще мне кажется, что если б тебя любили, когда ты был еще ребенком… Твоя мать…
— Ты когда-нибудь видел мою мать? — лениво осведомился его светлость.
— Нет, но…
— А сестру?
— Э-э, да…
— В ярости?
— Но, послушай…
— Потому, что если б видел, то узнал бы, какова была моя мать. Только еще раз в десять хуже Лавинии. О, мы были замечательной семейкой, особенно когда собирались все вместе!
— Понимаю.
— Господи! Да ты никак меня жалеешь? — с состраданием в голосе воскликнул Трейси.
— Жалею. А что, ты считаешь, у меня нет для этого оснований?
— Фрэнк, дорогой, уверяю, жалеть не стоит, пока я сам себя не пожалею. А до тех пор…
— Когда настанет этот момент, жалости во мне уже не останется.
— Умно, Фрэнки! Так ты считаешь, что я рано или поздно вступлю на путь исправления? Глубокое заблуждение! К счастью, сей прекрасный момент еще не настал и сильно сомневаюсь, что настанет вообще. Ну вот, мы, кажется, и пришли!..
Они стояли возле высокого особняка, где жил Фортескью. Он обернулся и обнял друга за плечи.
— Трейси, заклинаю! Оставь этот безумный образ жизни! Оставь этих женщин и вино и бесконечные азартные игры! Ибо однажды, поверь мне, ты оступишься и погибнешь!
Герцог резко отстранился.
— Не желаю, чтоб видели, как на улице ко мне пристает мужчина, — объяснил он. — Уверен, что грязных намерений у тебя нет. Однако подобные порывы следует подавлять.
— Неужели ты сам не слышишь, сколько дерзости и высокомерия в твоем тоне, Бельмануар? — с плохо скрываемой обидой спросил Фортескью.
— Естественно, слышу. Просто я еще не достиг совершенства в этом искусстве. Однако все равно, премного благодарен за добрый совет. Прости, но я не усматриваю в нем много пользы. Предпочитаю кривые дорожки.
— Да, очевидно, ты прав, — вздохнул Фортескью. — И раз не желаешь выбрать прямую, пусть даже узкую и тернистую, то остается одна надежда, что рано или поздно ты влюбишься по-настоящему. Глубоко и искренне, и тогда твоя избранница спасет тебя.
— Что ж, уведомлю тебя, как только подвернется такой случай, — пообещал его светлость. — А теперь доброй ночи!
— Доброй ночи! — Фрэнк коротким кивком ответил на его вычурный поклон. — Увидимся завтра, хотя… какое завтра, уже сегодня утром, в Бате?
— Для всякого дня достаточно зла его, — ответили ему с улыбкой. — Спи спокойно, мой друг! — и, насмешливо махнув рукой, его светлость перешел улицу и направился к своему дому, расположенному почти напротив.
— Ты бы тоже спал спокойно, если б совесть у тебя была чиста. И если б не старался изо всех сил пренебречь советами своего единственного на свете друга! — с горечью крикнул ему вслед Фрэнк. — Черт бы тебя побрал, Трейси, злодей ты эдакий! — с этими словами он поднялся по ступенькам и вставил ключ в замочную скважину. Услышал, как со стуком захлопнулась дверь дома напротив, и обернулся.
— Бедный, несчастный Дьявол! — пробормотал он. — О, бедный мой Дьявол!
Глава 8
Для Джона Карстерса зима эта прошла без особых приключений. Он продолжал разбойничать на дорогах, однако допустил при этом две досадные промашки, поведя себя не как грабитель, но, скорее, как джентльмен, все еще сидевший в нем. Первый раз он остановил роскошный на вид кабриолет, где, как оказалось, ехали две дамы со служанками и драгоценностями, второй раз в большой карете находился некий преклонных лет джентльмен, физически слабый, но обладавший незаурядным мужеством. В первом случае милорд устыдился и, пробормотав какие-то несвязные извинения, торопливо ретировался. Во втором пожилой джентльмен воспротивился, да столь решительно и одновременно галантно, что Джек сходу предложил ему сразиться на дуэли, протянув один из своих пистолетов. Джентльмен был настолько изумлен, что оружие выпало у него из рук и грянул выстрел, не имевший, однако, никаких трагических последствий, если не считать облачка пыли и гари на дороге. Тут Карстерс самым почтительным образом попросил у джентльмена извинения, проводил до кареты и ускакал прежде, чем почтенный мистер Данбар успел опомниться.