— Не думаю, чтоб мы когда-то встречались, сэр.
— Может и так. Ладно, завтра посмотрим.
— Но почему завтра, сэр? — с тревогой спросил Карстерс.
— Да потому, что именно завтра тебе предоставится честь предстать передо мной, мой друг.
— Предстать… перед вами, сэр?
— А как же! Ведь я, с позволения сказать, мировой судья!
Тут настала долгая пауза, а затем, наконец, юмористический оборот, который приняла вся эта история, дошел до Джека, и плечи его затряслись в беззвучном смехе. Нет, это уже слишком! Его, графа Уинчема, будет официально допрашивать близкий друг, мистер Майлз О’Хара, мировой судья!..
— Чего это тебя так разобрало, а, друг? Что тут смешного? — спросил удивленный О’Хара.
— О, Господи!.. — только и простонал Джек со смехом и забился в угол кареты.
Глава 9
Утром леди О’Хара сочла, что ее большой, обычно несколько флегматичный муж как-то необычно молчалив за завтраком. Она не столь долго пробыла замужем, чтоб смириться с тем, что ее игнорируют — неважно, в какое время дня; однако в то же время она пробыла замужем достаточно долго, чтоб знать, что прежде, чем пойти на него в атаку, следует удовлетворить его разыгравшийся аппетит. А потому она, подав Майлзу кофе и яйца, с удовлетворенным и даже несколько материнским видом созерцала, как он поглощает холодное говяжье филе. Леди О’Хара была миловидной, по-птичьи хрупкой молоденькой дамочкой с большими глазами и шелковистыми каштановыми кудряшками, спадавшими из-под скромного, но, тем не менее, очень идущего ей чепчика. Росту без каблуков в ней было ровно пять футов, а потому ее крупный муж иногда называл ее Карлицей. Несмотря на ласковый и игривый тон, которым обычно произносилось это прозвище, восторга у леди О’Хара оно не вызывало.
Решив, что трапеза подошла к концу, она, уперев маленькие локотки в стол и опустив подбородок на сложенные ручки, устремила на мужа по-кошачьи пытливый взгляд круглых глаз.
— Майлз!
О’Хара откинулся в кресле, и при виде ее свежего хорошенького личика морщины у него разгладились и он улыбнулся.
— Да, звездочка моя?
В ответ ему укоризненно погрозили пальчиком, а пухлые красные губки сложились в очаровательную гримаску.
— Ну же, Майлз, сознавайся, сегодня утром ты вел себя совершенно отвратительно! Я дважды заговаривала с тобой, а ты даже не потрудился ответить… нет, погоди, дай мне закончить! А один раз рявкнул на меня, прямо как какой-то грубый медведь! Да, сэр, рявкнул!
— Ну, а разве теперь я груб с тобой, Молли? Жестоко так думать о своем муженьке, моя птичка! Нет, честно, ты просто расстраиваешь меня своими упреками, дорогая.
Леди О’Хара встала и робко приблизилась к нему.
— Это правда, Майлз?
Он обнял ее и усадил себе на колени.
— Ну, конечно, Молли!
— Так и быть, Майлз, прощаю. Однако скажи, с чего это ты был такой хмурый и озабоченный, а? — промурлыкала она и положила ему руку на плечо.
Он с улыбкой поднял на нее глаза.
— До чего же ты любопытна, киска моя!
Красные губки снова надулись.
— И не стоит дуть свои хорошенькие губки и делать вид, будто ты не хочешь поцеловать своего муженька, — добавил он и сопроводил слова действием.
— Ах, конечно, хочу! — воскликнула она и ответила на поцелуй со всей пылкостью. — Ну же, Майлз, ну, говори!
— Хочешь вытянуть из меня всю историю, а, маленькая шалунья?
— Естественно, хочу! — кивнула она.
Он приложил палец к ее губам и напустил на себя притворно строгий вид.
— А вы не будете перебивать меня, а, леди?
Ни на секунду не смутившись, она игриво укусила его за палец, потом оттолкнула и, сложив ручки на коленях, возвела взор к небесам.
Подмигнув жене, ирландец продолжил:
— Что ж, девочка, тебе, должно быть, известно, что вчера вечером я находился у Килроев по делу… это, кстати, напомнило мне, Молли, что мы сыграли пару партий в фаро, ну, перед уходом, и мне просто страшно не везло…
Смиренно-лукавая гримаска миледи тут же исчезла.
— Это правда, Майлз? Не сомневаюсь, ставки были чудовищно высоки, верно? Ну, говори же, сколько проиграл?
— Ах, дорогая, сущий пустяк, уверяю… Ладно, как бы там ни было, но по пути домой нас остановил один из тех разбойников…
Глаза миледи в ужасе округлились, маленькие ручки впились в лацканы камзола мужа.
— О, Майлз!..
Он еще крепче обнял ее за талию.
— Ты же видишь, дорогая, я жив и здоров! И потом, разве я не просил тебя не перебивать?