— Но, Майлз, это просто ужасно! Ведь тебя могли убить! И ты мне ничего не сказал! Как чудовищно подло с твоей стороны!
— Погоди, Молли. Ну как я мог сказать тебе, когда ты крепко спала? Может, помолчишь немного, а?
Она послушно кивнула, и на щеках ее снова появились ямочки от улыбки.
— Так вот, как я уже говорил, там, на дороге, стоял человек и целился в меня из пистолета. Но поверишь ли, дорогая, пистолет у него оказался пуст… Как, впрочем, и мой собственный, — тут он весь так и затрясся от смеха. — Господи, Молли, в том-то вся и штука! Я держал пистолет в руке, зная, что он не заряжен. И ломал голову, что же, черт побери… извини! случится дальше, когда вдруг мне пришла в голову мысль, что можно попробовать блефануть. И тут я заорал, что пистолет у него не заряжен, чем совершенно сбил его с толку! Ему и в голову не пришло спросить, откуда, черт побери, мне это известно! Он просто бросил его на дорогу. А туточки…
— Майлз, прошу, оставь свои дурацкие ирландские словечки!
— Никогда не говори так, дорогая. Ладно, после этого все было очень просто и милорд мне сдался. Протянул мне руки, чтобы связать… Тут-то я и удивился, Молли. Увидел, что слишком уж они у него белые и нежные для обычного разбойника. Ну, тут я и припер его, что называется, к стенке…
— Так это был джентльмен в гриме! Ах, Майлз, как романтично!
— Не будешь ли столь любезна придержать свой язык, звездочка моя, и не портить мой рассказ?
— Ах, прости, умоляю! Обещаю, что буду умницей!
— Так вот, тут он весь так и задрожал. Мало того, дорогая, я слышал, как он говорил со своей кобылой, и голос у него при этом был самый что ни на есть джентльменский. Ах, Молли, видела бы ты эту кобылу! Самая славная…
— Да Бог с ней, с кобылой, дорогой! Я вся так и горю нетерпением услышать дальше про этого джентльмена-разбойника!
— Хорошо, любовь моя. Так вот, кобыла была просто замечательная… И когда я услышал, как он с ней говорит, меня словно молнией пронзило. Мне показалось, что я знаю его… Ну, погоди же, Молли! — он зажал ладонью рот жене, в глазах его так и плясали огоньки. — Но только я никак не мог вспомнить, где же слышал этот голос, ведь он произнес всего одно слово, понимаешь… А когда я ухватил его за запястье, тут снова показалось, что человек знакомый. И все никак не мог вспомнить. А потом влез с ним в карету…
— Как легкомысленно с твоей стороны! Ведь он мог…
— Ну, погоди же! Так вот, влез я в карету и все пытался распознать, кто же он такой, но ничего не вышло. А когда сказал, что назавтра он должен предстать передо мной, тут этот разбойник вдруг так и покатился со смеху, а я ну никак в толк не мог взять, с чего это он. И ни одного слова, кроме как: «Да, сэр» и «Нет, сэр», вытянуть из него не удалось. Однако я все же чувствовал, что он джентльмен, а потому…
Тут она страстно приникла к нему.
— Майлз, дорогой! Ты его освободил, да?
— О чем ты, девочка? Как я мог? Я же мировой судья, разве не так? Просто я велел своим людям не надевать на него наручники.
— О, а я так надеялась, что ты его отпустишь!.. А если б точно знал, что он джентльмен, отпустил бы?
— Нет, звездочка моя. Я бы отправил его в кутузку, ждать слушаний.
— Тогда ты очень злой и жестокий человек.
— Но, дорогая…
— И еще я хочу слезть с твоего колена.
Он еще крепче прижал жену к себе.
— Посмотрим, что можно сделать для твоего протеже, Молли. И не забывай, ведь он хотел убить твоего единственного муженька! — сощурив глаза, он наблюдал за эффектом, который произвела эта последняя фраза.
Но миледи была не из тех, кто легко сдается.
— Незаряженным пистолетом? Да Бог с тобой, Майлз! А можно, я спрячусь где-нибудь за шторкой, пока ты будешь его допрашивать?
— Нет, нельзя.
— Но мне так хочется его видеть!
О’Хара лишь покачал головой с видом непоколебимой решимости, которая была столь хорошо известна его супруге. Сколь бы ни казался порой мягок и добродушен ее муж, наступали моменты, когда его нельзя было пронять ничем. А потому, туманно намекнув, что уж она-то сумеет оказаться ближе, чем он рассчитывал, миледи оставила уговоры и отправилась в детскую, взглянуть на юного мастера Дейвида.
Сидя в камере, Карстерс какое-то время ломал голову над тем, как же отсюда выбраться, но так ничего и не придумал. О, если бы только то был не Майзл!.. Вряд ли ему позволят оставить на лице маску, а она была единственным способом сохранить инкогнито. Оставалось лишь молиться, что волею милостивого провидения О’Хара или не узнает его, или же, по крайней мере, притворится, что не узнал. Решив, что ничего более он предпринять не в силах, Карстерс улегся на чрезвычайно жесткую койку и уснул крепким сном праведника.