Ни тени ревности не промелькнуло в его душе. Он никогда не ревновал ее – даже тогда, когда он был в нее влюблен. Теперь же былая любовь его к ней становилась все глуше, стихала. Он привык ее видеть в своем ателье так бесшумно скользившую, убиравшую краски и мывшую кисти, тонкую, гибкую, с глубокими глазами. Она позировала для него.
И когда, по ночам, он лихорадочно работал, то приближаясь, то отходя от полотна, при неровном таинственном блеске свечей, – она лежала на постели с открытыми глазами долго-долго, следя за каждым его жестом, потом же засыпала тяжелым и крепким сном, как будто умирала.
Думала ли она о чем-нибудь? Страдала ли она? Какое было дело до нее ему, всецело погруженному в мир своих образов. И эти образы владели им с трагической, безумной силой. Ему казалось иногда, что эти образы растягиваются и тянутся за ним бескровными и умоляющими вереницами. Тогда он должен наклоняться, ловить их, все эти расплывшиеся и безжизненные образы, и поднимать их и давать им жизнь.
Жюльета входит, нагруженная покупками; она не забыла букета фиалок. Она бледней обыкновенного, ее глубокие глаза потухли и мертвы.
– Где ты была? – говорит ей небрежно Гастон, подкрашивая почти выцветший старый пейзаж, изображающий берега Марны.
– Ходила за покупками.
Гастон задумывается на несколько минут.
– Где же ты взяла деньги? Ведь у нас нет ни су.
– Я в кредит взяла в лавке.
– Ты говоришь неправду: в кредит нам не дают давно.
– Я не хотела говорить тебе об этом – я взяла два-три франка у тетки.
– Твоя тетка не даст нам и су.
Жюльета хмурит брови и наклоняет голову.
– Это нехорошо, то, что ты сделала, – и резкая конвульсия проходит по его лицу. – Послушай… Уходи, не приходи ко мне. И тебе будет лучше.
Лицо Жюльеты медленно сжимается от боли.
– Гастон, – говорит она тихо, – Гастон…
Он отвернулся от нее и думает, расхаживая медленными нервными шагами по ателье.
– Клао, влюбленная в солнце… Какой красивою должна быть эта странная гречанка! Она должна стоять на выступе скалы с неровными, изборожденными краями. Море подкатывается серебряными и лазурными узорами к подножью скалы и к розоватым ногам Клао. Руки ее беспомощно упали вниз: все силы ее духа уходят из нее, тело ее бессильно. Рот слегка удлинен – это жалоба тела. А глаза ушли вверх, поднялись и как будто исчезли в ласкающих ее ресницы солнечных лучах. Вверх, вверх, иди, Клао! Целуй твое солнце, возьми его во что бы то ни стало, – иначе твое желание сожжет тебя…
Жюльета понимает, что он забыл про все, и тихо говорит ему:
– Гастон, ты ничего не ел с утра… Я приготовила для тебя ужин.
– А? – говорит Гастон… – И ее волосы должны быть длинными, тяжелыми и золотисто-красноватыми. И воздух должен был горячим, прозрачным, золотистым и неподвижным, как неподвижен бывает воздух в жаркий полдень…
Жюльета поднимает голову.
– Гастон, иди поужинать, – говорит она уже решительно.
Гастон тихо проводит рукой по лбу. Он съедает кусок ветчины с корнишонами, выпивает пол-литра вина.
Стемнело в ателье. И он сдвигает занавески окон и зажигает свечи. Работа будет на всю ночь.
Жюльета убирает на столе. Ее тело тоскливо сжимается от одиночества, от холода в душе и от чувства бессильной, безответной любви.
Ателье кажется громадным, и темные, коварные чудовища таятся по его углам.
Делать ей нечего. Она подходит медленно к постели, распускает тяжелые волны своих пышных волос. Ей остается только лечь и долго-долго глядеть открытыми глазами перед собой… Потом заснуть тяжелым крепким сном, без грез.
Две из многих
– Шесть часов. Они придут поздно?
– Да, поздно. Мы будем ужинать вдвоем.
Винченца придвигает маленький стол к постели возле окна.
На постели лежит Марианна. Она освобождает руки из-под одеяла, рассматривая розовые ногти.
– Что у нас к ужину?
Винченца покрывает столик белой салфеткой и ставит два прибора.
– Бульон, мясо по-бургондски, спаржа с соусом, потом будем пить кофе.
– С коньяком?
– Да.
Марианна медленно подкалывает шпильками свои длинные волосы.
– Знаешь, Винченца, я теперь думаю: если бы мы могли жить долго-долго, вдвоем, в этом отеле, в этой уютной комнате с плетеной мебелью, и чтобы жизнь не приходила к нам и не стучалась в дверь.
Винченца улыбается:
– Когда же нужно было уходить отсюда, то наш хозяин подал бы нам длинный-длинный счет. А кто бы стал платить? Не я, понятно.
Марианна смеется:
– И не я тоже. – Она с комфортом вытягивает ноги на постели и начинает есть. – Все это пустяки, мечты… Я ко всему привыкла. Мне все равно. – В ее словах звучит какой-то грустный вызов. – Мне все равно. А все же, знаешь ли…