Винченца смотрит на нее.
– Ты из какого города?
– Я из Бретани, – говорит Марианна, задумавшись, – из Сен-Мало. У меня там отец, брат женатый. Рабочие оба. Работают, работают, как вьючные животные. И здоровы, красивы… Труд их красит, должно быть. Я переписываюсь с ними иногда. Они не знают ничего. Они убеждены, что и я тоже… работаю. – Она смеется принужденным коротким смехом. – Ты из какого города?
– Из Флоренции.
– А у тебя есть кто-нибудь?
Винченца хмурит брови.
– Никого нет.
Ее тонкие ноздри слегка расширяются, как будто под влиянием сдержанного гнева.
– Никого, – повторяет она.
Марианна с наслаждением обсасывает спаржу.
– Без отца и без матери?
Винченца пьет коньяк.
– А! – говорит она с упрямым жестом. – Все это ведь ушло и умерло, наше прошлое. И об этом нам нужно забыть.
Перед окнами проходит кучка пьяных матросов с двумя женщинами с набеленными лицами, в огненных париках и в фантастических костюмах из голубого яркого атласа.
– Бей их в морду! Чего там! – кричит один из матросов. Его пьяное и красное лицо не выражает ничего, кроме бесстыдства, опьянения и зверства. – Бей их в морду! Сотри с них муку́!
Матросы забавляются и дергают женщин за их парики.
Раздается удар. Лицо одной из женщин все в крови. Она шатается и падает с коротким стоном.
Винченца в страхе вскакивает с кресла и сдвигает занавески окна.
– Марианна… – шепчет она с ужасом.
И обе женщины, не кончивши своего ужина, глядят друг на друга остановившимся от страха взглядом, побледневшие, как полотно.
Их ожидает то же самое. За этим их и привезли сюда, в этот приморский веселый город южной Франции.
Марианна приходит в себя первая и вызывающе приподнимает голову.
– Это бывает, – говорит она. – Мне все равно. Со мной тоже бывало…
Она как будто что-то вспоминает и вызывает в своей памяти какую-то ужасную картину прошлого. Грудь ее начинает дышать глубоко, и, уронивши на подушку голову, она начинает вдруг плакать отчаянным и судорожным плачем, сжимая пальцами подушку.
– Животные… – бормочет она, всхлипывая и вытирая кулаками слезы.
– И низкие животные! Свой облик человеческий они забывают, когда приходят. Душу свою за порогом всегда оставляют. Как будто куклы перед ними деревянные, с фарфоровыми и раскрашенными лицами. Разбил – заплатил… Сердца как будто у нас нет. А за разбитое чем заплатишь? Есть оно у нас, сердце, – есть, есть… Вот! Вот! Я его чувствую под пальцами. Бьется оно… Есть! Есть!
Тело ее сжимается в конвульсиях страдания.
Потом она стихает и тупо смотрит перед собой распухшими и покрасневшими глазами. Лицо ее бледно. Распущенные волосы дрожат на колыхающейся взволнованной груди.
Она откидывает голову и проводит рукой, мокрой от слез, по лбу.
– Животные! – отрывисто и громко говорит она.
Винченца, бледная, не отрывает своего неподвижного, мрачного взгляда от тарелки со спаржей.
– Мне страшно… Мне страшно… – шепчет она. Она не плачет, но ее взгляд, ее лицо словно окаменели. – Мне страшно. Ты все это знаешь. А я не жила такой жизнью, я ничего не знаю. Мне страшно, я боюсь.
Марианна вытирает лицо платком и обсыпает его пудрой. Она как будто успокоилась, и только губы вздрагивают.
– Пустяки! – говорит она грубо. – Чего бояться! Иди, раз пошла. Или умирай… Умирай! Не умрешь: жить хочешь, шкура твоя тебе нужна – надрывайся тогда над работой или иди в «веселые» дома, к нам… Мы тебя встретим, моя милая, с шиком встретим… Всю душу вымотаем у тебя, мозг выбьем, сердце выколотим, грязью всю обольем, места живого не оставим на твоем теле… Живи, наслаждайся жизнью! Береги свою шкуру и набивай утробу сладкой пищей! А за это уж, милая, ломайся, как паяц на проволоке, будь веселой и смейся!.. Смейся! Смейся!
Винченца сжалась в своем кресле. Ей кажется, что это уже все случилось: что у нее нет мозга, нет сердца…
Марианна наливает коньяк в свой стаканчик и в стаканчик Винченцы. Глаза ее смотрят спокойно и грустно.
– Ну, будет! Не порть себе кровь, – говорит она ласково, и в ее голосе проскальзывают теплые и мягкие, как бархат, ноты живого человеческого чувства. – Не перестроишь мир… Пьяной почаще будь. А то одна у нас так сдуру все читала.
– И что же?
– Сошла с ума.
Они вздрагивают.
Стаканы опорожняются и наполняются. Лица женщин становятся красными и бессмысленными.
Из улиц, прилегающих к порту, к ним доносятся крики безумного, не знающего удержу, печального разгула.
Эдикт
– Эдикт… Эдикт! – В затуманившемся и уже начинающем подергиваться светло-серою дымкой вечернего сумрака воздухе, словно суровые удары молота, разносятся крики глашатаев.